57510 (610600), страница 4
Текст из файла (страница 4)
В 1988 - 1989 гг. в печати появились статьи О. Лациса, Л. Гордона, Э. Клопова, В. Попова, Н. Шмелева, Г. Ханина,
3. Селюнина и др., поставивших проблему содержания и масштабов индустриализации. Ими было отмечено, что в эпоху индустриализации возникли инфляционные тенденции и произошли громадные подвижки в ценах. Поэтому сравнения, основание на обобщающих стоимостных показателях и характерные ля советской историографии, оказались ненадежными. Исследователи завышали темпы роста, особенно в периоды заметного обновления продукции. Данная точка зрения шла в какой-то мере вразрез с официальным мнением, сложившимся на более ранних этапах развития исторической науки. Полемизируя с ней, С.С. Хромов заявил, что индустриализация дала "возможность преодолеть противоречие между самой передовой политической властью, установившейся после Октябрьской революции, и унаследованной технико-экономической отсталостью" (Актуальные проблемы истории индустриализации и индустриального развития СССР // История СССР. 1989. № 3.С. 200). Отвергая мысль о необходимости более медленных темпов индустрией, он сослался на В.И. Ленина, требовавшего обеспечения высоких темпов развития производительных сил. Высказавшийся по этому поводу В.С. Лельчук занял компромиссную позицию. Он повторил традиционный тезис о промышленном преобразовании страны как главном результате политики индустриализации. Однако одновременно оспорил общеизвестный вывод о превращении СССР в ходе довоенных пятилеток в индустриальную державу.
Серьезные споры разгорелись вокруг проблем истории коллективизации, которые с достаточной остротой были поставлены в публицистике (В.А. Тихонов, Ю.Д. Черниченко, Г.Н. Шмелев и др.). При этом трудностями и неурядицами коллективизации объяснялось плачевное состояние современного сельского хозяйства. В.А. Тихонов назвал период коллективизации "периодом гражданской войны Сталина с крестьянством" (Коллективизация: истоки, сущность, последствия // История СССР 1989. № 3. С.31). Ю.Д. Черниченко ввел термин "агрогулаг". Г.Н. Шмелев в своих оценках менее эмоционален, они занимают переходное положение от статей публицистов к работам исследователей-историков. Оценивая коллективизацию в целом, он пишет: "Утверждение курса на сплошную коллективизацию и раскулачивание, на замену основанного на товарообмене, на договорных отношениях союза рабочего класса с крестьянством отношениями диктата и насилия означало не только изменение курса аграрной политики, но и создание иной политической обстановки в стране" (Шмелев Г.Н. Коллективизация: на крутом переломе истории // Истоки. Вопросы истории народного хозяйства и экономической мысли. М., 1990. Вып.2. С.109).
Профессионалы-историки первоначально заняли достаточно консервативную позицию. Многие из них (В.П. Данилов, И.Е. Зеленин, Н.А. Ивницкий и др.) стали писать о трудностях и недостатках сельского хозяйства, явившихся результатом коллективизации и усугубленных административно-командной системой. Была развернута дискуссия на тему ""Великий перелом" 1929 г. и альтернатива Н.И. Бухарина", причем было высказано несколько точек зрения по этому вопросу:
1) альтернатива, несомненно, была, что можно подтвердить материалами XV съезда партии и 1-го пятилетнего плана;
2) существовала альтернатива в фигуральном смысле, так как Н.И. Бухарин защищал ленинский кооперативный план от сталинских извращений;
3) альтернативы не было, так как Н.И. Бухарин и его группа в конце 20-х гг. признали необходимость форсированной индустриализации и сплошной коллективизации.
Одновременно разгорелись споры вокруг тезиса о коллективизации как революции, произведенной сверху по инициативе государственной власти, при поддержке снизу, крестьянскими массами. Был поднят вопрос о социальном облике кулачества, роли коллективизации в укреплении тоталитарной системы общества. Существенную роль в переосмыслении этих проблем сыграли сборники документов, подготовленные под руководством В.П. Данилова: "Документы свидетельствуют. Из истории деревни накануне и в ходе коллективизации. 1927 - 1932 гг." (1989 г) и "Кооперативно-колхозное строительство в СССР. 1923 - 1927 гг." (1991 г).
В ходе дискуссий наметились новые подходы к проблемам коллективизации, сместились акценты в оценках событий. Впервые в историографии стали анализироваться процессы, связанные с голодом 1932 - 1933 гг. (В.В. Кондрашин), депортацией крестьян в годы коллективизации (Н.А. Ивницкий и др.). В то же время продолжает существовать традиционный подход, примером которого являются работы Н.Л. Рогалиной (См.: Рянский Л.М. Рец.: Н.Л. Рогалина. Коллективизация: уроки пройденного пути. Изд-во Моск. ун-та, 1989.224 с. // Вопросы истории. 1991. № 12. С.224). По-старому ею трактуются вопросы продовольственной диктатуры, и деятельности комбедов в 1918 г. Она уверена в необходимости уничтожения мелкого товарного производства, поскольку оно-де служит базой кулачества. Разрешение же в годы НЭПа трудовой аренды земли и подсобного найма-сдачи рабочей силы и средств производства означало "известный рост капитализма". Н.Л. Рогалина выдает прогрессивный процесс развития крестьянского хозяйства за "окулачивание". Причем она чрезмерно доверяет официальным данным о численности и удельном весе кулачества в 1926 - 1927 гг., полученным на основе данных налогового учета. Исследовательница повторяет избитый тезис о том, что для рационального использования техники нужна укрупненная площадь, а не "единоличные клочки земли".
Принципиально новый подход наметился к некоторым проблемам истории Великой Отечественной войны. В частности, были подняты вопросы, связанные с началом войны. В центре внимания оказались не известные ранее документы, проливающие свет на взаимоотношения СССР и гитлеровской Германии. Наиболее показательны в этом отношении книги Ю. Дьякова и Т. Бушуевой "Фашистский меч ковался в СССР" и "Скрытая правда войны. 1941 год". В них представлены документы, показывающие, как предвоенный СССР помогал восстанавливать на своей территории военную мощь Германии. Авторы убедительно показали, что советская Россия, оказавшись в международной изоляции после гражданской войны, неудачной "польской кампании", выявившей недостаточную подготовленность РККА, искала выход из такого положения в союзе с Германией. Перспектива была радужной для обеих сторон: СССР, получая немецкий капитал и техническую помощь, мог повышать свою боевую мощь, Германия - располагать на российской территории совершенно секретными базами для нелегального производства и испытания оружия, запрещенного Версальским договором. В СССР готовились и кадры немецких офицеров (Г. Гудериан, В. Кейтель, Э. Манштейн, В. Модель, В. Браухич и др.).
Серьезные споры вызвало издание книги В. Суворова "Ледокол", в которой была показана роль сталинского руководства в развязывании войны. Автор утверждал, что СССР готовился к войне и предпринимал реальные шаги к ее форсированию.
В последние годы был поднят вопрос о коренном переломе в ходе Великой Отечественной войны. В исторической науке до настоящего времени господствует точка зрения о событиях ноября 1942 - ноября 1943 г. как годе коренного перелома. Она была высказана И.В. Сталиным и повторена в тезисах ЦК КПСС к 50-летию Великой Октябрьской социалистической революции. На ее основе оценивались события войны в истории второй мировой войны, истории КПСС, учебниках и энциклопедиях. В 1987 г. с критикой устоявшихся оценок выступили А.М. Самсонов и О.А. Ржешевский, предложившие началом коренного перелома считать битву под Москвой. Они заявили, что понятие "коренной перелом" не предполагает неизменно восходящего процесса и в нем возможны временные спады. Их поддержал Д.М. Проэктор, против выступили А.А. Сидоренко, Л.В. Страхов. Попытку примирить эти точки зрения предпринял А.В. Басов, заявивший о коренном изменении в соотношении сил сторон в ходе сражений декабря 1941 - июля 1943 г.
В современной историографии была предпринята достаточно серьезная попытка анализа послесталинской эпохи. В 1991 г. ученые Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС выпустили коллективную монографию "XX съезд КПСС и его исторические реальности", в которой детально были рассмотрены проблемы экономической и социальной политики, вопросы идеологии и культуры и т.п. Впервые анализировались события октября 1964 г., говорилось об их объективной основе. В последние годы исследователи обратились к ряду частных проблем. Впервые в историографии стали разрабатываться темы голода 1946 - 1947 гг. (В.Ф. Зима), депортации населения (Н.Ф. Бугай, Г.Г. Вормсбехер, X.М. Ибрагимбейли и др.) и т.д.
Серьезный анализ развития советского общества во второй половине 60-х - первой половине 80-х гг. был начат в начале 90-х гг. В 1990 г. Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС опубликовал коллективную монографию "На пороге кризиса: нарастание застойных явлений в партии и обществе". В книге показаны различные аспекты состояния и эволюции общества в период застоя, значительное место было уделено анализу негативных факторов в экономике, социальной сфере и т.д. Через год издательство "Прогресс" выпустило сборник статей "Погружение в трясину: (Анатомия застоя)", содержащий более резкие оценки периода конца 60-х - первой половины 80-х гг. Авторы (В. Тихонов, В. Попов, Н. Шмелев, А. Гуров, Г. Померанц и др.) оценивают эпоху "застоя" как закономерное наследие массового насилия над народом, неудачных попыток реформировать общество, исчерпание его моральных ресурсов.
Развитие отечественной истории эпохи перестройки в современной историографии с научных позиций не анализировалось. Имеющиеся оценки носят, как правило, политизированный характер, являются публицистическими Современная отечественная историография развивается в достаточно сложных условиях. Однако в этом развитии наметилась весьма положительная тенденция - отказ от идеологической конъюнктуры, возрождение атмосферы дискуссий. Складываются концептуально альтернативные точки зрения на отечественную историю, формируются исторические школы.
Заключение
В сегодняшнее политизированное время писать о развитии отечественной историографии, о позиции тех или иных ученых, о точках зрения - дело неблагодарное. Некоторым не понравятся выносимые оценки, другие осудят предложенную концепцию, третьи не согласятся с видением отдельных сторон историографической реальности. Однако, наверное, все сойдутся во мнении о необходимости профессиональной автономии историка. Развитие отечественной исторической науки в XX в. показывает потребность в этом, ведь только в данном случае исследователь способен противостоять давлению со стороны власть имущих и не идти на создание политизированных исторических мифов. Оно же показало, что историческое познание фиксирует процесс социального развития общества, движение, изменчивость, а не стабильность и неизменное состояние. И в этом плане знаменитое пожелание Фауста: "Остановись, мгновенье! Ты прекрасно!" - неосуществимо из-за своей неисторичности. "Историк, таким образом, - утверждает известный философ А.И. Ракитов, - оказывается перед сложной логико-методологической проблемой: чтобы дать истинное описание прошлого, он должен как бы остановить мгновение; но чтобы быть историчным, он должен воспроизвести в своем сознании не момент, а поток, не точку, а траекторию" (Ракитов А.И. Историческое познание: Системно-гносеологический подход. М., 1982. С.296).
В последнее время в публичном восприятии сложилось впечатление, что споры на историографические темы похожи на богословские диспуты эпохи средневековья, предельно удаленные от всякой реальности и какой бы то ни было практики. На этих ристалищах теперь, как никогда, трудно отличить друга от врага и еще труднее изложить суть спора обычным, общепонятным языком. Развитие исторической мысли подошло к определенной точке, когда рядом с применением математических методов (статистических, теоретико-информационных, теоретико-игровых и т.д.) должны встать проблемы художественного осмысления исторической реальности. Не случайно профессор Ю.М. Лотман в своих последних лекциях обратил на это внимание и предложил рассматривать воображение как фактор сферы гуманитарного знания. А полвека назад Я.Э. Голосовкер в одной из лучших отечественных книг по онтологии культуры назвал "высшим инстинктом" человека "тот же старый "дух", который всегда жил там, где он живет и поныне: в деятельном, никогда не умирающем воображении человека" (Голосовкер Я - Э. Логика мифа. М., 1987. С.117). Развитие отечественного исторического знания в XX в. свидетельствует и об этом.
Чрезвычайно важным представляется вывод о доступности исторической информации. Исторический факт не должен быть, как считал А.С. Лаппо-Данилевский, проявлением воздействия. индивидуальности на среду. Он должен выступать как достоверное знание, синтезировавшее чувственное и рациональное восприятие и фиксирующее в единичном, особенном общее. Причем достаточно четко в отечественной исторической науке выявилось то обстоятельство, что исторические факты предстают не в готовом виде, а как результат определенной, исследовательской процедуры, в ходе которой они укладываются в концепцию.
В XX в. при господстве одной определенной идеологии в советской историографии и развитии отечественной историографии за рубежом в не менее сложных условиях продолжал идти процесс построения теоретических и концептуальных схем разной степени обобщенности и абстракции. В СССР концептуализация шла в рамках марксистских представлений об общественно-экономическом развитии, лишь в ряде случаев ощущалась скрытая полемика с марксистской методологией и оценками отдельных исторических событий. В российской исторической науке за рубежом складывались концепции, не включенные в строгие логические структуры. Концептуальные схемы возникали на основе своеобразной "среды", насыщенной отдельными: гипотезами, фрагментами различных моделей, представлениями и т.п.
Историография развивается по определенным законам. Хотя К. Поппер и утверждал, что законы в понимании естествоиспытателя не могут быть сформулированы в системе исторического знания, тем не менее "сочленение" исторических фактов позволяет говорить об абстракциях социологических, экономических, психологических, культурологических, этнографических и иных отношений, взятых в различных срезах.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
