3920-1 (610184), страница 3
Текст из файла (страница 3)
Второе направление развития местных племен, особенно четко обозначающееся к концу Ранней империи, но существовавшее и раньше, приводило к превращению их территории или ее части в сальтусы императоров и частных лиц, а их самих – в держателей земельных участков, за которые они были обязаны натуральной издольной и отработочной рентой. Достаточно известно, какую огромную роль играли в Африке экзимированные сальтусы, представлявшие важнейший – наряду с рабовладельческим – социально-экономический уклад.
Как показывают современные исследования, нет никаких оснований полагать, что возделываемые трудом мелких землевладельцев сальтусы появились в Африке в результате кризиса рабовладельческого способа производства и дробления рабовладельческих латифундий-плантаций. В крупных и мелких царствах доримской Африки экономика достигла уже сравнительно высокого уровня, что сказалось не только в развитии земледелия, скотоводства, обмена со странами античного мира, но и в росте числа поселений городского типа, в появлении собственной монетной чеканки9. Наряду с сельскими общинами, коллективно владевшими землей и совместно ее обрабатывавшими, возникла уже, с одной стороны, земельная собственность отдельных семей, с другой – земельные владения правителей, объединявших под своей властью большие или меньшие территории. Их обширные имения обрабатывали сидевшие на земле и обязанные натуральной рентой зависимые земледельцы, жившие селами, а иногда и поселениями городского типа. Такие домены, впоследствии конфискованные и перешедшие в собственность императоров и частных лиц, стали ядром сальтусов римского времени, а форма эксплуатации населявших их земледельцев – основой дальнейшего развития африканского колоната, генезис которого имеет много общего с генезисом колоната в провинциях, возникших на территории царства Селевкидов10.
Из общеизвестного свидетельства Фронтина (SRF, р. 53) мы знаем, что уже в середине I в. н.э. императорские и частные сальтусы в Африке были многочисленны и что их земли, превосходившие по размерам городские территории, населяли «плебеи», жившие в группировавшихся вокруг вилл деревнях с квазимуниципальным устройством (in modo municipiorum). Города, по сообщению Фронтина, вступали с владельцами сальтусов в споры за части их территории, пытаясь налагать повинности на тамошнее население и вербовать из его числа рекрутов. Следовательно, между эпохами доримской и римской Африки мы не можем выделить какой-то промежуток времени, на который приходился бы расцвет и кризис рабовладельческих латифундий и дробление их на участки колонов.
С течением времени число сальтусов, как императорских, так и частных, возрастало, как можно думать, главным образом за счет племенных территорий и превращения местных племен в колонов. Возможно, что некоторые из этих племен еще имели общины. В надписи о наделении землей какого-то племени в районе лимеса при Септимии Севере говорится о предоставлении ему в совместное пользование пастбищ и водных источников (АЕ, 1946, № 38), но сохранялись ли какие-то следы общин в селах на землях сальтусов неизвестно. Можно, однако, полагать, что независимо от устройства того или иного племени социальная дифференциация приводила не только к выделению средних собственников, сливавшихся с муниципальной знатью, но и крупнейших земельных магнатов, становившихся владельцами экзимированных сальтусов и превращавших в колонов своих соплеменников, как это имело место в доримские времена. Мы не имеем соответственных данных для II–III вв., не знаем, не была ли часть африканских сенаторов, число которых в это время быстро растет, выходцами из местных принцепсов. Но в IV в. такие деятели, как Фирм и Гильдон, не считая менее известных11, были именно выдвинувшимися и располагавшими большим состоянием и властью местными принцепсами, что позволяет предполагать наличие соответствующих процессов и в более раннее время. Из надписи нам известен римский всадник Меммий Пакат, который был принцепсом племени хинитиев (CIL, VIII, 10500, 22728). Если наше предположение правильно, то усиление роли сальтусов и колоната к середине III в. обусловливалось в какой-то мере и развитием берберийских, мавретанских, нумидийских племен, знать которых, вступая в высшие сословия империи, укрепляла свои позиции относительно соплеменников и приобретала новые широкие возможности эксплуатации их труда.
Здесь нет необходимости вдаваться в разбор ряда все еще дискуссионных вопросов африканского колоната. В нашу задачу входит лишь по возможности разобраться в значении рабского труда в крупном землевладении римской Африки. Следует сразу же оговориться, что если экзимированный сальтус и находившаяся на городской территории вилла четко различались по правовому статусу, непосредственно влиявшему на положение не только владельца имения, но и его колонов (колоны виллы были, а колоны сальтуса не были обязаны муниципальными повинностями), то не так просто провести грань между крупными и средними хозяйствами, так как и те и другие могли существовать на любых землях. Так, в одной надписи в качестве имений, изъятых из центурий городской территории (fundi excepti), названы: Зоклиана – императорское имение в 133 югера и fundus Bonarensis в 80 югеров (АЕ, 1937, №31), т.е. совсем небольшие имения. С другой стороны, известно, что, как уже упоминалось выше, Пудентилла, землевладелица города Эи, имела обширные земли и, выделив сыновьям часть имущества, дала им не только плодородные поля и большие стада, но и не менее 400 рабов (Apul, Apolog., 93). Естественно поэтому, что большой экзимированный сальтус с сидевшими на его земле «по обычаю» колонами и рабовладельческая вилла на земле города могут рассматриваться лишь как крайние противоположные хозяйственные типы. На практике же различные уклады, как и всегда, смешивались, переходили друг в друга, образовывали всяческие гибридные формы.
Многое, несомненно, зависело от сельскохозяйственной специализации того или иного имения. Как и в Италии, в скотоводческих хозяйствах, видимо, основной рабочей силой – пастухами – были рабы. Пудентилла, как мы помним, принимала отчеты своих пастухов, и, скорее всего, рабы, переданные ею вместе со стадами сыновьям, в значительной части были именно пастухами. В упоминавшемся выше постановлении о потравах говорится, насколько можно судить по сильно испорченному тексту, что с жалобами на потравы уже не раз обращались к императору, так что настоящий декрет подтверждает ранее издававшиеся указы. В нем оговорено, что если раб-пастух по собственной инициативе погнал стада на чужое поле, проконсул должен приказать его жестоко высечь; если же он сделал это с ведома господина, тот обязывается выдать раба для наказания и, кроме того, внести в виде штрафа стоимость раба – 500 денариев. Ясно, что декрет этот был действителен для всей провинции и что типичным пастухом здесь был раб. Одна надпись из города Сигус сообщает, что некто Муммий Африкан оборудовал на свой счет место культа Юпитера для пастухов или погонщиков ослов – asinarii (АЕ, 1898, №86). Неясно, были то свободные или рабы; в последнем случае надпись свидетельствовала бы о существовании каких-то объединений рабов, занятых в скотоводстве, что подтверждало бы их многочисленность и более привилегированное, чем у рабов-земледельцев, положение.
В крупных имениях любых категорий рабы составляли административный персонал, хотя на этих должностях бывали и свободные, как явствует из двух надписей из Ламбеза. Одна посвящена жене консуляра Юлия Фортунатиана Эмилием Флором, другая – легату Помпонию Магну Геминием Галлонианом. Посвятители называют себя их домоправителями (domicurator), а своих хозяев – патронами (АЕ, 1917/18, №52 и 76). Но в подавляющем большинстве известные нам из надписей члены поместной администрации были рабами. Рабы-вилики вместе с пастухами отдавали отчеты Пудентилле (Apul., Apol., 87). В «Метаморфозах» рассказывается трагическая история раба – управителя большого имения, пользовавшегося неограниченным доверием господина. Раб влюбился в свободную женщину, и его жена, тоже рабыня, ослепленная ревностью, сожгла все его счета, подожгла дом, а сама с ребенком бросилась в колодец. Господин, узнав обо всех этих событиях, предал раба жестокой казни (Apul., Metam., 8, 22).
Вилики, которым колоны должны сдавать причитающуюся с них долю продукции, фигурируют в lex Manciana, наряду с кондукторами и господами сальтусов; рабы же, видимо, надзирали за отработками колонов (CIL, VIII, 25902). Раб-актор Ареллий (или Аврелий) Витал наблюдал за сооружением башен в имении М. Ингена и его жены Ареллии (или Аврелии) Непотиллы; в постройке принимали участие какие-то лица, из которых в надписи сохранилось только имя каменщика Сенециона; почитатели дома – amatores domus eorum – желали владельцам, их детям, внукам и правнукам счастливо жить и стариться в имении, постоянно его улучшая (АЕ, 1906, №11). Как можно судить по аналогии с италийскими надписями, amatores были обычно «маленькие люди», зависевшие от богатого влиятельного патрона, в настоящем случае, скорее всего, окрестные крестьяне, связанные с владельцем имения. Каменотес Сенецион, возможно, был рабом. Что же касается раба-актора, то обращает внимание наличие у него родового имени хозяйки. Может быть, иногда таким рабам – управителям крупных имений позволяли носить родовое имя господ, чтобы, как бы приравнивая их к отпущенникам, поднять их престиж в глазах остальных рабов, колонов и зависимых людей?
В районе Бурунитанского сальтуса диспенсатор Датив с женой Пакцией Юстиной похоронил годовалого сына Юлия Гилара Пия (CIL, VIII, 10572). Жена диспенсатора – свободнорожденная или отпущенница, ребенок носит имена, не отвечающие рабскому статусу и не совпадающие с именем матери. Возможно, господа даровали ему свободу на смертном одре. В имении сенаторской семьи Юлиев в Мавретании около Ситифа диспенсатор посвятил надпись какому-то богу или лицу, имя которого не сохранилось (CIL, VIII, 8241). Нумидий, раб-актор женщины из сенаторского сословия, соорудил башни для защиты ее нумидийского сальтуса (CIL, VIII, 8209). Вилик Сперат, раб семьи Пакциев, посвятил надпись Гению принадлежавшего им Багатенского сальтуса (АЕ, 1902, №223). Видимо, рабом-управителем был некий Фосфор: он выстроил для богини Целесты храм с портиками, сиденьями, колоннами, украсил новыми зданиями, портиками и арками прилегавшее к храму село, названное его именем, и учредил там нундины (АЕ, 1913, №226). Около Тевесты, где были большие владения сенаторской семьи Анниев, найдена надпись Максима, раба-актора Анния Аннулина Перценниана (Gsell, 3625). Там же за здоровье Анния Аннулина Гемина Перценниана, господина, сделали надпись Вазатенцы (Vasatenses), под наблюдением Феликса (Gsell, 3636). Очевидно, то были колоны, жители села в сальтусе Анниев, находившиеся под управлением Феликса, актора или диспенсатора. Прокуратором в имении сенатора Руфа Волузиана был раб Тиас (CIL, VIII, 25590); известен актор Евтих, поставивший надпись вместе со своими домашними (CIL, VIII, 19328). Около Гиппона найдены надписи трех рабов и вилика, а также сальтуария (Gsell, 323, 324). Сальтуарии, надзиравшие за работавшими там людьми, как известно, тоже принадлежали к администрации крупных имений. В районе Ухи найдена эпитафия прокуратора fundus Bencennsis, по мнению издателя надписи Делаттра, тождественного с civitas Bencennesis (АЕ, 1892, №94).
Видимо, кое-где в крупных имениях существовали и фамильные коллегии, в которых наиболее видную роль играли самые привилегированные из занятых там работников и зависевшие от владельца «маленькие люди». В городе Сигус патрону муниципия М. Кальв[...] посвятили надпись его отпущенники и сельская фамилия (CIL, VIII, 5704). Одна надпись из Нумидий представляет собой посвящение Сервилии, жене всадника Мессия Паката, «наилучшей патроне», от seniores domus eius (CIL, VIII, 22741). Другая – из района Мактариса – представляет собой эпитафию Матуна, сына Массирана, принцепса Медидитанской фамилии (Dessau, 9410). Название фамилии происходит от города Мидиди, и, по мнению некоторых авторов, она представляла собой клан или род какого-то племени. Однако если есть надпись, в которой «трибой Губуль» именуется клан племени музуламиев (АЕ, 1917/18, №39), то термин «фамилия» в аналогичном значении нигде в надписях не встречается. Скорее Медидитанская фамилия была сельской фамилией в обычном значении этого слова, обозначенной по названию имения, которое, как нередко практиковалось, происходило от имени близлежащего города. То обстоятельство, что в надписи названо имя отца «принцепса» фамилии, не противоречит его рабскому статусу. В настоящем случае данное лицо носит местное имя и не исключена возможность, что у рабов из коренного населения имя отца указывалось. Если наше предположение правильно, то приведенные надписи показывают, что в тех немногочисленных случаях, когда в имениях создавались коллегии, во главе их стояли не декурионы и магистры, как в италийских фамильных коллегиях, а принцепсы и старейшины, как в местных поселениях и племенах. Возможно, что большинство рабов были все же местного происхождения, и фамилии копировали привычную им племенную организацию. Можно привести надпись фамилии Л. Скрибония Рава Кассиана, похоронившей товарища по рабству Теодора (CIL, VIII, 12838); посвящение знатному землевладельцу Мессию Пакату, «наилучшему патрону», от fullones domus eius (АЕ, 1915, №44) и посвящение сенатору времени Коммода Азинию Руфину от cultores domus eius ob merita (АЕ, 1954, №58). Обращает на себя внимание, что в надписях старейшин, сукновалов и почитателей «дома» лица, которым эти надписи посвящены, названы не господами, а патронами. Для cultores, которые так же, как и amatores, обычно были в тех или иных, подобных клиентским, отношениях с могущественным человеком, такое обращение естественно. Менее ясно оно в надписях seniores и fullones. Можно предположить, что или они были отпущенниками, поскольку и в италийских домашних корпорациях отпущенники часто занимали высшие почетные должности, или что опять-таки рабы, стоявшие во главе фамильной иерархии, в какой-то мере приравнивались к отпущенникам, что отразилось и в их именах, и в их обращении к господам.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
