3920-1 (610184), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Другое упоминание – в декрете о наказаниях за потравы полей, изданном при Коммоде (АЕ, 1903, № 202), где стоимость раба-пастуха определяется в 500 денариев. Подобная чрезвычайно значительная разница, скорее всего, может быть объяснена, так сказать, качеством рабов. В Северной Африке скотоводство имело очень важное значение и пастухи, так же как в хозяйстве Варрона, должны были быть людьми квалифицированными и в какой-то мере образованными. Богатая вдова, будущая супруга Апулея, Пудентилла, например, имела большие стада (Apul., Apol., 93) и тщательно проверяла отчеты своих пастухов (87), а значит, они были людьми грамотными, способными написать такие отчеты. Поэтому и цена на них была сравнительно высокой, соответствовавшей общеимперским ценам на таких же рабов. Рабы же, не обладавшие ни квалификацией, ни каким-либо образованием, ценились мало и никакими привилегиями в фамилии не пользовались.
Однако, по-видимому, привилегированных рабов вообще было мало, развившиеся в других областях империи методы поощрения их в африканские виллы проникали слабо. В этой связи обращает на себя внимание то обстоятельство, что за редкими исключениями, да и то, очевидно, относящимися к крупным хозяйствам (речь о них более подробно пойдет далее), мы не встречаем здесь столь частых в Италии, а также в некоторых других областях империи надписей фамильных коллегий с магистрами из рабов и фамильными культами домашних Ларов, Гениев господ и богов, носивших эпитеты, производные от имени господина или имения. Сакральные надписи рабов тоже очень малочисленны. В этом отношении Африка II–III вв. напоминает Италию скорее республиканской, чем императорской, эпохи. Здесь, если считать свидетельство надписей достаточно надежным (а в этом вряд ли можно сомневаться, поскольку по количеству найденных надписей Африка уступает только Риму), собственники рабовладельческих вилл, как некогда италийские землевладельцы времен Республики, не пытались как-то ответить на духовные запросы рабов, заинтересовать их морально и, видимо, лишь изредка старались заинтересовать их материально.
Косвенным подтверждением преобладания здесь, если можно так выразиться, «катоновского духа» могут служить упоминавшиеся уже надписи, прославляющие богатство их авторов, умение обогатиться, стать зажиточными землевладельцами. Наиболее выразительна в этом отношении надпись, сообщающая о сооружении в имении амбара и кончающаяся сентенцией: «Сохранить полученное от предков – счастье, приумножить – добродетель» (АЕ, 1909, № 14). По духу такие африканские надписи резко отличаются от современных им надписей Италии и других западных провинций, где даже состоятельные люди старались представить себя бедными, поскольку бедность в те времена стала почти синонимом добродетели, стяжательство же – порока.Если в италийских риторических сборниках богач (неизменно выступает как насильник и негодяй, бедняк – как человек честный и благородный, то в стихотворной африканской контроверсии, посвященной краже золота из храма Нептуна, доказывается, что бедняк по самой своей природе непременно бесчестен и способен на всякое злодеяние (Riese, 21).
Столкновение общеимперской и африканской концепций бедности и богатства мы находим и в «Апологии» Апулея (18–23): противник Апулея Эмилиан попрекает его бедностью, тот же отвечает, что только такой грубый невежда, как Эмилиан, мог вообразить, будто прославляемая философами бедность может показаться отягчающим обостоятельством такому высокообразованному человеку, как слушающий их тяжбу проконсул. Далее, однако, рассчитывая, видимо, на остальную аудиторию, Апулей начинает доказывать, что и его отец, и он сам были люди достаточно обеспеченные, сам же Эмилиан еще недавно ничего не имел, кроме маленького поля. Откровенный культ богатства и накопительства, который был в свое время характерен для Катона.а затем в значительной мере и Цицерона, позволяет полагать, что упомянутые выше особенности эпиграфических свидетельств о рабах африканских вилл не случайны, а связаны со всем строем хозяйства последних, сходным с организацией виллы Катона.
Можно, очевидно, предположить два объяснения этому. Во-первых, области распространения муниципального землевладения были в основном районами зерновых культур, требовавших менее высокой квалификации работников, чем виноградарство, оливководство и садово-огородные культуры. В Италии, как мы пытались показать в другой работе3, всевозможные попытки материально и морально заинтересовать рабов были тесно связаны с проблемой организации труда квалифицированных работников, которая не могла быть решена без некоторой сознательной их дисциплины, инициативы, тщательности в работе, желаний применить на практике полученные знания. В производящих зерно африканских виллах этот стимул отсутствовал или действовал значительно слабее, чем в Италии. Во-вторых, положение Африки II–III вв. было в какой-то мере аналогично положению Сицилии II–I вв. до н.э., когда последняя являлась житницей Рима. Вряд ли можно считать случайным, что именно к Сицилии этого времени относится подавляющее большинство свидетельств о крайне тяжелом положении рабов и интенсивности их эксплуатации, напоминающих положение и эксплуатацию рабов в Америке нового времени. Видимо, когда Африка в свою очередь стала основным поставщиком зерна для Рима, там тоже должна была интенсифицироваться ничем не прикрытая, основанная на одном принуждении эксплуатация рабов. К тому же вело и быстрое развитие муниципальной жизни, требовавшей огромных затрат граждан на городские нужды. Большая часть африканских муниципальных надписей рассказывает именно о таких затратах: взносы за отправление магистратур, раздача дешевого хлеба во время неурожаев, взносы в алиментарные фонды, постройки водопроводов, бань, рынков, театров, храмов, сооружение статуй богам, императорам, наместникам, устройство игр и угощений для народа по случаю общих и семейных праздников – на все это требовались значительные деньги. Извлечь их муниципальные собственники могли только из продажи произведенных на их виллах сельскохозяйственных продуктов. Никаких дополнительных источников дохода у них не было. Еще Ростовцев обратил внимание на разницу в этом смысле между галльскими и африканскими изображениями землевладельца на рельефах и мозаиках: в первом случае он одновременно и владелец мастерских, и купец, и ростовщик, во втором – только сельский хозяин4. Следовательно, здесь оставался только путь, указанный Катоном: выжимать из рабов все возможное и сокращать расходы на их содержание, а значит, и на такие попытки их заинтересовать и привлечь, которые увеличивали бы долю необходимого труда рабов за счет доли труда прибавочного.
Наконец, следует иметь в виду еще один фактор. Аналогию данным о рабах мы находим в Африке в сведениях о ремесленниках. Не подлежит сомнению, что последние были здесь, по крайней мере в крупных городах, достаточно многочисленны. Тертуллиан подробно разбирает вопрос о судьбе различных ремесленников, ставших христианами и обязанных воздерживаться от производства предметов, служащих языческому культу и языческой роскоши. Христиан-ремесленников упоминает в письмах Киприан. На городских рынках имелись таберны ремесленников, а также специальные отделения, где продавались те или иные изделия. И вместе с тем надписи ремесленников в Африке крайне редки, причем происходят в основном из Цезареи в Мавретании (CIL, VIII 10938, 21103, 9430; Dossau, 7649, 7690) и, по мнению современных исследователей, относятся ко времени правления Юбы II. Еще более редки – по сути дела единичны – надписи ремесленных коллегий [можно назвать коллегию портных в Волубилисе, носившую имя Меркурия (Dessau, 7291), и сагариев, проживавших в Тубурбо (АЕ, 1915, № 21)]. То же относится к надписям торговцев и их корпораций. Обычно считается, что торговля в Африке сосредоточивалась в руках нескольких крупных компаний, ремесло же было распылено и очень мелко.
Как бы там ни было, средние торгово-ремесленные слои, столь значительные и игравшие столь видную роль в городах Италии, Галлии и некоторых других западных провинций, здесь не сложились. Следовательно, для муниципальных собственников Африки был закрыт тот путь к увеличению своих денежных доходов, которым широко пользовались рабовладельцы других областей империи, сдавая рабов в наем за часть их заработной платы, назначая их инститорами или фактическими владельцами торгово-ремесленных и финансовых предприятий при условии выплаты доли дохода. Из эпиграфических и юридических источников мы знаем, что такие рабы, имевшие в своих пекулиях помещения, инвентарь, рабов-викариев, становились состоятельными людьми, приносившими своим владельцам немалые деньги, что часто уравновешивало недостаточную рентабельность вилл; даже из вилл на период затишья в сельскохозяйственных работах часть рабов отсылалась на заработки. В Африке же, при очевидной бедности и социальном ничтожестве торгово-ремесленных слоев, среди ремесленников вряд ли мог быть большой спрос на подсобную рабочую силу. Раб же, став инститором либо владельцем мастерской или лавки, не имел шансов скопить достаточно средств, чтобы обеспечить какой-то ощутимый доход господину и самому в той или иной мере играть роль в общественной и религиозной жизни.
Все изложенное выше, вероятно, объясняет, почему владельцы африканских вилл не предоставляли рабам той доли самостоятельности, которая отличала значительную часть италийских рабов времен Империи от рабов на вилле Катона. И конечно, малочисленность рабов, оставивших по себе какую-то память, не свидетельствует о том, что не их труд был основным на муниципальных виллах. Этот тип хозяйства оставался наиболее тесно связанным с рабством и позже, видимо, до самого вандальского завоевания5.
Трудно сказать, насколько в имениях городских собственников была распространена практика сдачи части земли в аренду колонам. Е. Колендо обратил в этой связи внимание на статьи «Дигест», упоминающую африканское имение с рабами и колонами (Dig., XXXIII, 7, 27, 1)6. Киприан в одном из писем по делу об отпавших во время гонений или за взятку получивших справку, что совершили обряд жертвоприношения, на самом деле ими не совершенный, пишет (Epist., 5, 5), что таким образом они спасли не только себя, но и своих колонов и инквилинов. Поскольку, по содержащимся в трактатах и письмах Киприана данным, земельных магнатов в его время в христианских общинах было очень немного, а те, кто считался там богатым, принадлежали, как и сам Киприан, к муниципальной верхушке, можно полагать, что речь о колонах и инквилинах идет в связи с землями представителей последней. Следовательно, часть территории вилл, так же как это было на вилле Колумеллы и, возможно, Горация, сдавалась мелким арендаторам. Мы не знаем, снимали они землю по договору или сидели на ней из поколения в поколение по обычаю, вносили денежную, натуральную или издольную ренту. Характерно, однако, что, судя по упомянутому письму Киприана, они, во всяком случае к середине века, были настолько обезличены, что засвидетельствованная землевладельцем лояльность государственной религии как бы автоматически гарантировала и их благонадежность. Здесь, несомненно, сказывалось влияние положения колонов экзимированных сальтусов, попадавших во все большую зависимость от собственников последних.
Об отношениях, складывавшихся на территориях племен, мы не имеем никаких сведений. Можно только в общих чертах судить о шедших там в двух направлениях процессах. Одно направление, характерное более для первых веков принципата, приводило к разложению племенных общин, часть которых впоследствии превращалась в города. Принцепсы, ундецимпримы, старейшины племен и местных поселений становятся поссессорами и магистратами поселений с квазимуниципальным устройством. Как они возникали, видно из отрывка декрета императора или наместника, дозволявшего какому-то поселению иметь магистров и совет декурионов (АЕ, 1893, № 86). Когда социальная дифференциация заходила достаточно далеко, племя или поселение получало городской статус, местная верхушка романизировалась, становилась ядром сословия декурионов новых городов или вливалась в состав муниципальной знати городов старых7. Территория племен подвергалась центуриации и лимитации8. Ager non limitatus, суммарно отводившийся племенной общине на правах прекария или узуфрукта (что не лишало прекаристов и фруктуариев права отчуждать и закладывать землю, но не обеспечивало их владения, зависевшего от воли верховного собственника), превращался в ager limitatus, разделенный, хотя бы частично, между отдельными поссессорами, индивидуально отвечавшими за повинности, лежавшие на их имениях, которые не могли быть у них отняты без законных оснований. Лимитация и центуриация, ускорявшие имущественную и социальную дифференциацию внутри племени, стимулировали конституирование племен и их поселений в города различных статусов и их постепенный переход из низшего статуса в высший. Таким образом, в этот период племенная территория служила как бы неким фондом, за счет которого множилось число городов и расширялось городское землевладение. Можно полагать, что романизовавшиеся и ставшие гражданами городов и владельцами муниципальных вилл принцепсы и старейшины племен вели свои хозяйства на тех же основах, что и горожане, происходившие от римских колонистов, т.е. преимущественно за счет труда рабов.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
