28338 (597113), страница 11
Текст из файла (страница 11)
Уклончивое отношение к нашему определению предмета криминалистики со стороны И. Ф. Крылова заметили и рецензенты учебника. Так,
Г. Воробьев и Ю. Ильченко писали: “Сейчас ученые-криминалисты разрабатывают теоретические проблемы криминалистики. В связи с этим авторы (авторы рецензируемого учебника ЛГУ — Р. Б.) указывают, что в литературе появилось принципиально новое (предложенное Р. Белкиным) определение криминалистики. Авторы учебника высказали свое отношение к этому определению лишь замечанием, что оно вызвало дискуссию. Авторскому коллективу следовало более четко определить свою позицию. Новое определение науки криминалистики в своей основе верно и об этом нужно было сказать четко и определенно”[94]. Заметим попутно, что если в учебнике МГУ 1971 г. автор первой главы А. Н. Васильев упомянул о нашем определении, выразив свое к нему отношение (с. 7), то в учебнике 1980 г. он обошел этот вопрос молчанием. Думается, что это не лучший способ выражения своей позиции по дискуссионному вопросу.
В конце 1976 г. Ю. И. Краснобаев успешной защитой завершил работу над диссертацией, посвященной понятию предмета советской криминалистики. Совпадение наших с ним позиций по данному вопросу[95] было недолговременным. В 1968 г., как об этом говорилось выше, мы предложили уточненную формулировку предмета. В свою очередь, Ю. И. Краснобаев, продолжая исследования, пришел в конечном счете к выводу, что “предметом советской криминалистики являются закономерности формирования и функционирования способа подготовки, совершения и сокрытия преступления, возникновения следов преступной деятельности, судебного исследования доказательств и закономерности ее развития как науки”[96]. Очевидно, заметив, что выражение “судебное исследование доказательств” может натолкнуть на мысль, что другие закономерности работы с доказательствами — их собирания, оценки, использования — не являются предметом науки, Ю. И. Краснобаев в своей брошюре, увидевшей свет после кончины автора, опустил в этой фразе слово “доказательств”[97].
Это определение, базирующееся на тех же методологических принципах, что и наше, вызывает, тем не менее, у нас определенные возражения. Представляется, что если уж называть в определении преступную деятельность как предмет познания, то следует говорить не столько о способе преступления, сколько о механизме преступления, то есть о системе преступной деятельности, в которой способ преступления — лишь одно из звеньев.
Вызывает возражения и еще один элемент определения Ю. И. Краснобаева. По нашему мнению, закономерности развития криминалистики, как и любой науки, составляют предмет не столько этой науки, сколько науковедения. В криминалистике они рассматриваются в настоящее время лишь в силу того, что науковедение на современном этапе своего развития еще не в состоянии охватить весь комплекс вопросов, относящихся к ее предмету, и поэтому вынуждено рассматривать лишь самые общие из них. Разумеется, это не означает, что в будущем криминалисты будут отстранены от исследования закономерностей развития своей науки. Надо полагать, что именно они, как наиболее компетентные специалисты, займутся ее изучением, но в науковедческом аспекте, с использованием полученных результатов в интересах развития, в первую очередь, криминалистики.
В 1977 г. была опубликована интересная статья Н. А. Селиванова “К вопросу о понятии и системе криминалистики”[98]. Оспаривая в ней ряд замечаний А. Н. Васильева по поводу нашего определения предмета криминалистики и, в свою очередь, критикуя предложенное А. Н. Васильевым определение, Н. А. Селиванов высказал мнение, что слабостью нашего определения является отсутствие в нем указания на технический, тактический и методический характер разрабатываемых криминалистикой средств и методов[99]. С учетом этого он сформулировал свое определение: “Криминалистика — это наука о закономерностях возникновения судебных доказательств, а также общих методах, технике, тактике, методике их собирания и использования в целях расследования и предупреждения преступлений”[100]. Комментируя свое определение, Н. А. Селиванов писал: “Для обозначения форм работы с доказательствами в данном определении употребляются два слова — “собирание” и “использование”. Представляется, что этих терминов вполне достаточно, поскольку они довольно емки. В широком значении термин “собирание доказательств” охватывает их обнаружение, фиксацию и изъятие, а термин “использование доказательств” — их исследование, оценку, применение в тактических, оперативных целях, а также для обоснования обвинительных актов и судебных приговоров”[101].
На наш взгляд, определение Н. А. Селиванова, которое можно оценить как компромиссное по отношению к нашему и традиционному определениям предмета криминалистики, содержит ряд неточностей и противоречий. Анализируя наше определение, он пишет: “В рассматриваемом определении наряду с закономерностями возникновения доказательств указываются закономерности их собирания, исследования и использования. Если перевести сказанное на более простой язык, станет очевидно, что подразумеваются закономерности практики расследования преступлений. Действительно эту практику криминалисты изучают, но лишь в некоторых аспектах. Ее изучают и другие науки, смежные с криминалистикой: наука уголовного процесса — в аспекте соблюдения процессуальной процедуры и наука уголовного права — в отношении применения уголовно-правовых норм. В настоящем определении криминалистический аспект изучения следственной практики не обозначен, да вряд ли вообще нужно ссылаться в нем на последнюю, поскольку ее изучение не является самоцелью. Он лишь один из методов разработки и совершенствования технических средств, тактических приемов и методик расследования”[102]. Видимо, исходя из этих соображений, Н. А. Селиванов и не включил указание на закономерности работы с доказательствами в свое определение.
Известная непоследовательность Н. А. Селиванова зависит, как нам кажется, от того, что, оставляя за рамками определения закономерности работы с доказательствами, он включает в него закономерности возникновения доказательств, хотя и их изучение не является самоцелью науки, а необходимо для того же, для чего необходимо и изучение закономерностей работы с доказательствами, то есть для разработки и совершенствования криминалистических средств, приемов и методик, на чем и делается упор в нашем определении (“...и основанных на них средствах и методах судебного исследования и предотвращения преступлений”). При этом, как мы уже неоднократно отмечали, речь идет именно о тех закономерностях работы с доказательствами, которые изучаются криминалистикой, а не смежными с ней науками. Определение предмета науки не может содержать детального перечня закономерностей, из которого были бы видны их принадлежность именно предмету науки криминалистики, а не других наук, или криминалистический аспект их изучения. Это было бы уже не определение, а развернутое объяснение предмета науки, которое дается при комментировании определения, как это делает и Н. А. Селиванов в отношении терминов “собирание” и “использование” доказательств.
Вызывает сомнение трактовка Н. А. Селивановым понятия “испольование доказательств”.
Формулировка понятия использования доказательств как этапа доказывания была предложена нами еще в 1967 г.[103]. С нашей точки зрения, использование доказательств не совпадает с их исследованием и оценкой и не охватывает содержания этих этапов доказывания. Использоваться могут лишь уже исследованные и оцененные доказательства.
Наконец, Н. А. Селиванов ограничивает сферу применения средств и методов криминалистики расследованием и предупреждением преступлений, хотя термин “использование доказательств” в его же трактовке предполагает оперирование ими для обоснования судебных приговоров. Из последнего вытекает, что если криминалистика — наука об общих методах, технике, тактике не только собирания, но и использования доказательств, то в ее сферу должно включаться и судебное следствие. Налицо, таким образом, некоторое противоречие в определении.
В 1978 г. А. А. Эйсман согласился с нами в вопросе о необходимости “включения в понятие предмета науки криминалистики указания именно на закономерности как объекты познания”[104], сделав вывод, что предметом науки выступает “совокупность всех объектов, на которые направлена познавательная деятельность, и всех разработок, конструкций, программ, технологий, являющихся продукцией науки, ориентированных на достижение практических целей”[105]. В качестве объектов изучения криминалистики он назвал взаимосвязи и взаимодействия материальных объектов (сфера криминалистической техники) и взаимодействия и отношения людей (сфера тактики и частной методики)[106].
Если оставить в стороне вызывающее некоторые сомнения распределение объектов познания между разделами криминалистической науки, то можно констатировать известную близость наших концепций предмета. Различие заключается в том, что А. А. Эйсман включает в предмет не только объекты познания. На это обратил внимание и Ю. И. Краснобаев, заметив, что в изложении А. А. Эйсмана “представлен не предмет исследования криминалистики, а во многом сама эта наука, ее содержание”[107].
Г. А. Матусовский пошел по пути не формулирования, а описания предмета криминалистики. По его мнению, “криминалистика осваивает (надо полагать, изучает, познает — Р. Б.) специфические закономерности возникновения следов преступления (процесса следообразования); закономерности эффективной деятельности по применению методов, приемов, средств обнаружения, фиксации, изъятия и исследования следов преступления как судебных доказательств, осуществляемых в целях выявления, раскрытия, расследования и предупреждения преступлений, судебного рассмотрения уголовных дел, закономерности развития криминалистики как юридической науки и учебной дисциплины”[108]. В этом описании предмета отсутствует указание на то, что криминалистика изучает средства и методы судебного исследования, разрабатываемые на основе познания перечисленных закономерностей, зато есть указание на закономерности развития науки. Поскольку и то и другое уже было объектом нашего рассмотрения, мы не будем здесь останавливаться вновь на этих вопросах.
В своих работах мы неоднократно отмечали, что при упоминании закономерностей возникновения доказательств имеем в виду, строго говоря, возникновение не доказательств, а тех фактических данных, которые впоследствии в установленном законом порядке будут признаны доказательствами. Однако оппоненты в большинстве случаев наш комментарий во внимание не принимали. По этому поводу В. Г. Танасевич указал, что возражения оппонентов снялись бы “довольно легко, стоило бы автору вместо термина “доказательства” употребить выражение “фактические данные”[109]. Его поддержал В. И. Гончаренко: “Какой смысл, — спрашивал он, — пользоваться условными терминами, вызывающими неразбериху и ненужные споры, когда можно легко избежать этого, введя в научный обиход термин, соответствующий отражаемому их содержанию”[110]. Отказавшись от употребления термина “доказательство”, он сформулировал определение предмета криминалистики следующим образом: “Советская криминалистика — это наука о закономерностях возникновения информации о преступлении, системе технических средств, тактических приемов и методик собирания, исследования и использования этой информации в целях наиболее эффективного осуществления борьбы с преступностью”[111].
Это определение, на наш взгляд, носит компилятивный характер. Автор попытался объединить в нем определения Ф. Ю. Бердичевского и Н. А. Селиванова. Нам представляется, что это определение страдает существенными дефектами.
Во-первых, исключив из определения всякое упоминание о доказательствах и закономерностях работы с ними, В. И. Гончаренко тем самым практически “снял” границу между криминалистикой и теорией оперативно-розыскной деятельности, которая имеет дело только с информацией о преступлении, но, не с доказательствами.
Во-вторых, исключив из определения упоминания о доказательствах, В. И. Гончаренко затушевывает юридическую сторону природы криминалистики. Это определение можно отнести к предметам ряда неюридических наук, чьи данные используются в борьбе с преступностью.
В-третьих, исключив из определения указания на закономерности собирания, исследования, оценки и использования доказательств, на познании которых и основываются средства, приемы и методики работы с доказательствами, В. И. Гончаренко оставляет нерешенным вопрос о том, на чем основываются эти средства, приемы и методики. В этой части определение В. И. Гончаренко возвращает нас к традиционному определению предмета криминалистики, но на наш взгляд, по указанным основаниям, в ухудшенном его варианте.
В 1979 и 1980 г. интересные соображения о предмете криминалистики, заслуживающие серьезного внимания, высказал В. А. Образцов. По его мнению, Ф. Ю. Бердичевский, модифицируя наше определение предмета, правильно заменяет термин “доказательства”, расширяя указание на задачи криминалистики и круг познаваемых ею объектов, исключает из нашего определения упоминание о закономерностях собирания и исследования доказательств[112]. Последнее В. А. Образцов аргументирует тем, что “собирание и использование информации о совершенных или готовящихся преступлениях, на какой бы основе и каким бы из правоохранительных органов ни осуществлялись, не являются, если так можно сказать, творчеством, свободным от норм и правил. Эта деятельность, как известно, жестко регулируется процессуальным законом и другими подзаконными актами. В то же время широкое применение в ней находят рекомендации, разрабатываемые самой криминалистической наукой, которые, как и нормативные предписания, отражают закономерности объективной действительности”[113].
Резюмируя эти рассуждения, В. А. Образцов предложил считать, что “советская криминалистика изучает закономерные особенности преступлений и некоторых других связанных с ними явлений, а также закономерные особенности возникающей в результате их отражения информации и на основе их познания разрабатывает средства, приемы и методы собирания и использования указанной информации в процессе выявления, раскрытия, пресечения и предупреждения преступлений”[114].
Эта формулировка, несомненно, дает пищу для размышлений, хотя и она, на наш взгляд, необоснованно исключает из определения предмета криминалистики закономерности работы с доказательствами.
В 1980 г. И. Ф. Пантелеев сформулировал свою концепцию предмета криминалистики. Вкратце она заключалась в следующем.
1. Предложенные определения криминалистики как науки о расследовании преступлений или науки о закономерностях возникновения, собирания, исследования, оценки и использования доказательств неизбежно затушевывают четкие границы между предметом науки уголовного процесса и предметом криминалистики, выражают попытку оторвать доказательственное право от предмета науки уголовного процесса[115].
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
