Диссертация (1101364), страница 30
Текст из файла (страница 30)
И я понял, что, наконец, переступилпорог смерти» (Gr.G., 266).При этом реальность, выстроенная на пересечении космогонических иэсхатологических мотивов и вмещенная в пространство города, зачастуюоказывается мнимой: она может быть порождением сновидения (как,например,в«Големе»)иливизионерскимоткровением(«Белыйдоминиканец»), а ее многочисленные детали (фантасмагорические образыдомов, улиц) – плодом болезненной грезы души романтического склада.Так город оказывается точкой схождения фактической и иллюзорной,кажущейся действительности. С одной стороны, герой находится висторически и географически достоверном пространстве (Пернат, Оттокар, атакже существенную часть повествования Джон Ди – в Праге, Фортунат – вАмстердаме), что подтверждается различными «топосами-ориентирами»317(названиями улиц, маршрутами, ключевыми городскими сооружениями). Сдругой стороны, такая педантичная точность изображения парадоксальнымобразом усиливает впечатление «призрачности» городского пространства,где «под оболочкой реальности»318 скрывается фантастическая параллельнаядействительность, существующая по своим таинственным законам.
Этому317Картографическую достоверность отмечают в изображении Праги О. В. Матвиенко(Роман-мистерия «Голем». С. 124), А. Е. Бобраков-Тимошкин (Пражский текст» вчешской литературе конца XIX - начала ХХ веков: дис. канд. филол. наук. М., 2004,С.247).318Бобраков-Тимошкин А. Е. Указ. соч. С.247.140способствует целый ряд художественных приемов, к которым прибегаетавтор.В романах «Голем», «Вальпургиева ночь», «Зеленый лик» реальныетопосы (еврейское гетто Йозефов, собор Св. Вита, Тынский храм,Староместская площадь, Далиборка, Олений ров, замковая лестница, Карловмост в Праге; улицы Йоденбрестраат, Зеедейк, Собор Св. Николая вАмстердаме) представлены сквозь призму обостренного восприятия героя,смятенного состояния его духа.
Не всегда ясно, блуждают Пернат и Оттокарпо улицам Праги наяву или во сне, с какой-то определенной целью илипредаваясьгрезам.РеальнаягеографияАмстердаматеряетсвоюдостоверность в восприятии Фортуната, скитающегося по кварталам города всостоянии крайней тревоги, связанной с пропажей его возлюбленной. В«Белом доминиканце», напротив, – город, который изначально представленкак вымышленный, не существующий, обретает правдоподобные, реальныечерты – свою географию, свою логику, свои узнаваемые топосы (дом героя,храм, лавка гробовщика, улицы, рыночная площадь).В романе «Ангел Западного окна» образ города выстраивается поспецифической схеме – на трех повествовательных уровнях. Мюллер вавстрийском городе (современный пласт повествования) читает дневникисвоего предка, Джона Ди, написанные им в Лондоне (пласт прошлого), вкоторых алхимик на закате своих лет вспоминает давние путешествия погородам материковой Европы и особенно детально – по Праге (самыйглубокий пласт повествования).
С погружением на каждый последующийуровень этой пространственной перспективы образ города приобретает всеболее «уплотненные», материальные черты: от неназванного городаМюллера319 – через обретающий исторические очертания Лондон, в которомс Джоном Ди происходят всевозможные злоключения, – к максимальной319По смутным очертаниям он представляет собой абстрактный, собирательный образавстрийского города: «только здесь, в южной Австрии, зеленела последняя ветвь рода»(Engel, 7); близость гор (герои отправляются туда на прогулку на автомобиле); типичныедля австрийских городов названия улиц (Elisabethstraße) и пронумерованные кварталы.141достоверности Праги, о которой алхимик вспоминает в своей письменнойисповеди, озаглавленной «Взгляд назад».
При этом изображение неискажается, не затуманивается, как обычно происходит при отдаленииперспективы, но наоборот, проявляется четче, как фотография – от«негатива» к «позитиву». Маршруты странствий героев и городские топосыэтих трех уровней приобретают все большую картографическую точность:обобщенные топосы некоего Северного вокзала, на который Мюллерприходит встречать школьного друга (Engel, 133), неких руин замка насклонах неких гор в окрестностях города (Engel, 303), сменяются сначаласмутной определенностью топосов Лондона (реальный Тауэр, в котором былзаключен Ди, и полумифический Эксбриджский лес с хижиной колдуньи), азатем – архитектурной достоверностью изображения Праги.Другая важная для раскрытия образа города оппозиция – это оппозиция«отрытого» и «закрытого» пространства, которая, как и в случае с«реальностью – мнимостью»,нивелируетсяпомеретого,каквосстанавливается целостность картины мира и герой начинает осознаватьполноту своей личности.
Начинается этот постепенный переход отразделения к слиянию с противопоставления внутренней закрытости города(Праги, Амстердама, Лондона или безымянного городка в «Беломдоминиканце») – открытости внешнего мира. Особенно отчетливо этопрослеживается в романах «Вальпургиева ночь» и «Ангел Западного окна»,где важную роль играет образ крепости (замка, дворца) как отгороженногопространства, по сути, города в городе: в Праге – это Градчаны, резиденциябогемской аристократии, так называемый Верхний Город, в Лондоне – этомногочисленные резиденции королевы Елизаветы, а также замок Джона ДиМортлейк в Ричмонде.С образом крепости как топоса «закрытости» связана разработка такназываемого «габсбургского мифа»320 в романах Майринка.
Хотя его имя320Термин «габсбургский миф» был впервые использован итальянским литературоведомК. Магрисом в 1963 г. для обозначения в австрийской литературе «абсолютного142обычно не встречается в ряду писателей, традиционно ассоциирующихся ссозданием или разработкой этого «мифа», в поэтике двух романов,написанных с разницей в десять лет («Вальпургиева ночь» непосредственнонакануне, а «Ангел Западного окна» уже после крушения империи),прослеживаются характерные мотивы. В первом случае историческоенастоящее оказывается словно пропущенным сквозь призму кривого зеркала,гротескно заостряющего черты времени, во втором – отдаленная перспективапридает изображаению прошлого империи отчетливые ностальгическиеноты.Вхудожественномпространстверомана«Вальпургиеваночь»границей между прошлым и настоящим становится река Мольдау (Влтава).Бунтарству и дерзости молодого поколения интернационального чешского«сброда» («Gesindel », W, 166) Нижнего Города (студент консерваторииОттокар, лакей Вацлав, русский кучер Сергей, серб Станислав Гавлик,татарин Молла Осман) противопоставлены аморфность и беспомощностьугасающейбогемскойаристократии,ведущейсвое«окаменелое»существование в каменных стенах Градчан (барон Эльзенвангер, гофратШирндинг, графиня Заградка, лейб-медик Флугбайль).
С характерным дляраннего творчества сарказмом Майринк выводит фигуры последнихпредставителей богемских династий на фоне интерьеров, символизирующих«застывшее» время и патриархальную власть прошлого: бесчисленныепортреты предков, «роскошная мебель времен Марии-Терезии» («dieprachtvollen, geschweiften Maria-Theresia-Möbel», W, 9), холодный камин, взамещения историко-социальной действительности вымышленной, иллюзорнойреальностью, преображающей конкретное общество в живописный, защищенный иупорядоченный сказочный мир» (Magris C.
Der habsburgische Mythos in der modernenösterreichischen Literatur. Wien: Paul Zsolnay Verlag, 2000. S. 22). Тенденция идеализации имифологизации образа габсбургской династии, ее образа жизни и культуры, намечается,по наблюдению исследователя, еще в XIX в. (в произведениях И. Нестроя,Ф. Грильпарцера, А. Штифтера), однако окончательно оформляется после распадаАвстро-Венгерской империи в 1918 г.: эссеистика Г.
фон Гофмансталя, романы Й. Рота«Марш Радецкого» (1932), Р. Музиля «Человек без свойств» (1931-1932), С. Цвейга«Вчерашний мир» (1942).143который по инерции бросают дрова (W, 10). Заколоченные ставни и плотныепортьеры, не пропускающие солнечный свет и цветочные ароматы бурнойпражской весны, отражают внутреннюю замкнутость эпохи, страшащейсявторжения извне всего нового, свежего. К этой мысли автор снова вернется ив своем последнем романе: «Ощетинясь бастионами, тяжело нависаютГрадчаны над городом» (Engel, 233).СквозьвнешнекомическиечертыобитателейГрадчанв«Вальпургиевой ночи» – несуразность фигур, нелепость поведения –проступает внутренний трагизм уходящей культуры, последние хранителикоторой будто осаждены в своей крепости на вершине пражского холмаподнимающимися революционными потоками из Нижнего Города.
Таковгофрат фон Ширндинг, отчаянно «заигрывающий» с юностью, ежедневнопроводя время с детьми в Хотковых садах, и каждые четыре месяцаторжественно хвастающийся своей новой стрижкой, хотя все давно знают,что он носит парик; или барон Эльзенвангер, тридцать лет не спускавшийся вгород и при намеке на вторжение в размеренную жизнь Градчан отголосковсмуты Нижнего Города в ужасе зарывающийся в обивку кресел, продолжаясжимать между молитвенно сложенных ладоней недоеденную куринуюножку (W, 12).Власть «застывшего» времени и трагическое признание собственнойбесполезности наиболее ярко воплощаются в образе графини Заградки,окруженной в своем дворце мебелью, «как перед торгами, обернутой серымичехлами» (W, 57), и многочисленными портретами, покрытыми «завесой изгаза» (W, 57).
Развитие событий романа показывает, что «вуалью» прошлогопокрываются и исконные аристократические представления о чести икультуре: близорукая графиня хотя и принимает свесившиеся в бульонпальцы лакейских перчаток за чешские сосиски, но ее чуткий слух попрежнему с негодованием реагирует на славянские просторечивые обороты внемецком языке.144Фигура нескладного худощавого Флугбайля, в старомодном кружевномжабо напоминающего скорее призрак собственного предка («wie einschemengleicher Ahnherr», W, 7), представляется карикатурным воплощениемобраза габсбургской системы, «выстроенной вокруг патерналистскойформулы старого Франца-Иосифа»321. В жизни отставного лейб-медика,«выверенной с точностью часового механизма» (W, 27), отражается вераимператора в «мудрую и грандиозную статику»322, что распространялось, пословам культуролога У.
Джонстона, и на его окружение, все уровни которого«действовали как звенья системы, вобравшей в себя силу и слабость своегоправителя»323. Подобно императору с его фанатичной привязанностью к«упорядоченным,дажебюрократизированнымформамэтикета»324инескрываемой неприязнью ко всем нововведениям, Флугбайль всю жизньнеукоснительно соблюдает гарантирующий его душевное спокойствиепорядок – будь то ежегодная поездка в Карлсбад в дрожках, запряженныхстарой лошадью (подобно императору, лейб-медик не доверял железнойдороге), или педантично занесенный в дневник отчет о съеденном гуляше(W, 29).В образе пожилого лейб-медика, смотрящего в подзорную трубу спристроенного к его квартире бруствера, отражается тревожное предчувствиенеминуемой гибели габсбургской империи, ее раскола на множество частей.Способная зримо охватить все земли обширного отечества, его подзорнаятруба направлена при этом не на дальние горизонты, но на противоположныйберег Мольдау – на Нижний Город.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
