Диссертация (1101310), страница 23
Текст из файла (страница 23)
Нам представляется, что письмо Клоделя от 7 ноября 1905 г.,первое из сохранившихся писем, которое полностью посвящено религиозномувопросу, являлось ответом на предшествующие утраченные письма Жида. Этописьмо Клодель написал, уже вернувшись из Китая в Париж; а в предыдущемсохранившемся письме от 27 сентября он только еще пишет о желании с Жидомв Париже встретиться. Начало письма от 7 ноября кажется нескольковырванным из контекста, поэтому логично предположить, что Клодельпродолжает развивать уже начатую в предыдущих письмах тему: «Пусть тысячураз погибнут “Искусство” и “Красота”, если мы должны предпочитать созданияСоздателю,аконструкциинашеговоображенияиному,вненас,субстанционному и сладостному» [Claudel-Gide: 52].
Еще более очевидноедоказательство чему – фраза Клоделя из этого же письма: «дочь Сежана, окоторой я говорил Вам позавчера… (выделение наше. – Т.К.)» [ClaudelGide: 53]. Можно было бы предположить, что писатели в Париже встретились иданное письмо является продолжением их разговора, однако сам Жид указываетв «Дневнике», что их первая встреча с Клоделем в 1905 г. произошла 30 ноября;то же подтверждает и переписка Жида с Жаммом в конце ноября: «Я ужепризнавался тебе, что до сих пор не осмелился его (Клоделя – Т.К.) видеть?»[Gide-Jammes: 231], – говорит Жид.110Как бы то ни было, осенью 1905 г.
нечто сподвигло их на дискуссию оченьважную, оставившую даже, по мнению Ж-М. Витмана [Wittmann 2015: 67],настолько глубокий след в творчестве Жида, что он продолжал полемизироватьс Клоделем в своих произведениях по меньшей мере до своего эссе оДостоевском в 1923 г.Согласно Витману, столь важными и затронувшими восприимчивую к этойсфере душу Жида были тесно для него между собой связанные вопросы овозможности существования христианского искусства и языческой святости.Для Жида это, вероятно, даже и не две различных идеи, а одна и та же. Что жезначил для него этот вопрос? К. Саваж, автор исследования о религиозноймысли Жида, полагает, что Жид на самом деле никогда не смог вполнеуверовать в личного Бога.
Сколь парадоксальным ни представляется этоутверждение (если рассматривать дневники Жида, то в них неоднократнопризывается имя Божие, и нередко в форме молитвы), оно кажетсяубедительным, и, возможно, именно в нем кроется вся религиозная драмаписателя. Вопрос о сочетаемости святости и искусства для Жида былмучителен; несмотря на то, что общение Жида с Клоделем строилось в томчисле и на определенных утилитарныхмотивах, личный интерес Жида кКлоделю был весьма велик, и объясняется он едва ли не в первую очередьстремлением Жида разрешить терзавшие его религиозные (а точнее –религиозно-эстетические)вопросы.ЖидсчиталКлоделяписателемгениальным – возможно, самым гениальным из современников; немаловажно,что ранние работы Клоделя, тогда еще почти «язычника», – например, драму«Златоглав», причем понятую им, вероятнее всего, в ницшеанском духе, Жидпринимает с большим энтузиазмом, чем более поздние, считая, что к«Атласному башмачку» Клодель исчерпал себя, и виной этому стал именно егокатолицизм.
Однако и строго религиозные ранние драмы Клоделя Жидавосхищают – «Залог» и «Извещение Марии», например.111Отметим однако, что в ранней критической прозе Жида есть статья «Развитиетеатра» (1904 г.)22, в которой мы находим утверждение, ставшее надолго камнемпреткновениявихсКлоделемпереписке:тезисоневозможностисуществования драмы в христианском мире, о невозможности для драмыхристианского сюжета. Немаловажно и едва ли не парадоксально, что драмыКлоделя (правда, к 1904 г.
еще не написаны ни «Трилогия», ни «ИзвещениеМарии») Жид предлагает как вариант преодоления этого кризиса.В чем же видит Жид причину несовместимости драмы и христианскогосюжета? Он говорит о том, что истинный театр возможен лишь в языческомобществе, то есть в таком, где характеры героев предопределены, а добро илизло являются врожденными, словно цвет волос. Христианство же, согласноЖиду, предлагает всем людям для следования единый образец – под которымочевидно, имеется в виду не образ Христа, всегда представлявшего для Жидадействительный идеал, а образ условного «христианина», человека, которыйежедневно должен бороться со своими страстями – то есть чертамисобственного характера – и «претерпевать» страдания.
Черты характерахристианство делит на добрые и дурные, причем от последних – в пользуобщего идеала – велит отказываться.Можно сказать, что представления Жида о христианстве достаточно спорны.Он получил воспитание кальвинистское, но отверг его пуританскую суровость;и может быть, именно поэтому так нужен был ему, по крайней мере, поначалу,Клодель совершенно иным пониманием христианства. И, может быть, именноэто побудило Жида обсуждать те вопросы, ответы на которые, видимо, задаютсяКлоделем в письме от 7 ноября 1905 г. И если предположить, что незадолго доэтого они обменивались письмами, то очевидно, что ключевую роль в этихписьмах играл вопрос о язычестве.«Как Вы говорите о языческой святости? – недоумевает Клодель в письме от7 ноября.
– Это же ужасная гордость, духовное сладострастие твари,22Gide, A. Developpement du théâtre // Ermitage. Mai 1904. P. 5-22.112замкнувшейся на себе самой, будто это сама она – источник своей силы икрасоты. Все, что не есть источник – тлеет и иссякает... Апостол Иоанносуждает как три похоти23 предпочтение вещей самих по себе – т.е.
когда ввещах не видят их Создателя, чьей благостью и славой они держатся» [ClaudelGide: 52]. Как замечает Витман, эта цитата надолго запомнится Жиду, и к ней онеще вернется спустя почти двадцать лет.Дело в том, что для Жида вопрос о возможности языческой святости – вопросдействительно ключевой. Если вспомнить детские годы его жизни, стольподробно описанные в автобиографии «Если зерно не умрет», почтиодновременно пробудившиеся в нем интерес к религии, любовь к Мадлен и«девиантная» сексуальность, то становится понятно, почему Жиду выходом изсобственной проблемной ситуации представляется «языческая святость».
Емуне хочется быть, даже в собственных глазах, «грешником»; а понятие грехаслишком глубоко вошло в него с детства: «Кажется иногда... что Жид не смогполностью освободиться от идеи греха... Если Жид не верит в Бога, топарадоксальным образом, он хотел бы продолжать верить в демона и в грех»[Drain: 82].
В более позднем автобиографическом произведении, написанномпосле кончины жены в 1938 г., «Et nunc manet in te», он признается, что все своикниги писал для того единственно, чтобы разъяснить Мадлен особенностисвоей личности и поведать о своих страданиях. Жид, который по егособственному выражению есть «человек диалога», и которого мы позволим себеназвать даже скорее человеком внутренне расщепленным (недаром вопределенные моменты жизни он так боялся сойти с ума), стал таковым,возможно, именно из-за столь резкой противоположности полученного имаскетического воспитания и неизбывной греховности своей натуры.
Для негожизнь представлялась неизбежно расколотой, и это было отражением еговнутренней схизмы: так, удовольствия плоти (важнейшая составляющая егожизни) для него были совершенно отделены от брака; из той же автобиографии23Ибо все, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего[1 Ин: 2, 16]113«Еt nunc manet in te» ясно видно, что любовь к жене ему представляется какчувство чистое, праведное, как лучшее, что в нем есть – тогда как тайнаяэротическая сторона его жизни, вероятно, определяется им через христианскоепонятие греха. Но он, однако, на протяжении большей части своей жизниупорно не хочет признать это и назвать грехом то, что, как позже он пишетКлоделю, «сам Бог вписал в его плоть» [Claudel-Gide: 219], – поскольку это егоестественное состояние.Вспомним здесь и его отношение к Новому Завету: если Христос для Жида –больший, чем Ницше [ср.
Klossowski: 60] освободитель, разрушитель семьи итрадиций, то апостол Павел – напротив, создатель противоречащей Христумертвой догмы, и именно она, по Жиду, становится основой всегопоследующего христианства. Главное, в чем упрекает Жид Павла, – этотрактовка понятий «ветхий и новый человек». В понимании Жида, «ветхий»человек есть человек естественный, человек языческий, которого христианство– во главе с Павлом – решило уничтожить, чтобы сделать «новым» и святым.Поскольку большая часть проблемы, если только не вся проблема вообще, дляЖида здесь связана с вопросом о сексуальности, то для него в сложившейсяпарадигме выхода нет.
Своей сексуальностью пожертвовать он не может и нехочет, хотя бы потому что считает, что именно ее открытие перевернуло егожизнь, спасло от физической смерти и дало творческие силы. Жид не можетпоследовать христианской морали; и если христианство не может принять егополностью – таким, каким его сотворил Бог – что ему остается делать? Вотпочему так очевидна взаимосвязь этого вопроса о святости для него с вопросомо творчестве: вероятно, можно было бы даже и сломать себя «ветхого» и статьчеловеком по-христиански «новым», то есть святым (что, впрочем, согласноЖиду, значит – покалеченным, неполноценным, и не оригинальным), но этоопределенно значит, что такой человек будет творчески бесплодным. И потомуЖид решает, что основная миссия, данная ему Богом как художнику –114рассказывать человечеству о возможности святости языческой, то есть о «светеложных богов», о вкусе «яств земных» и о красоте «ветхого человека».Так, 8 декабря 1905 года он пишет Клоделю: «...При Вашей любви кчеловеческим душам Вы должны понять, что для моей души нет ничего хужерелигии умеренной и практической.
И я после ежедневной пищи – Библиии ежедневной нужды – молитвы в начале своей жизни, решил, что нужнонайти больше света в том, что христианство называет “ложными богами”,предпочел резкий разрыв со своими детскимиверованиями мягкомукомпромиссу между искусством и религией» [Claudel-Gide: 58].Итак, для Жида идеал жизни художника – это, в первую очередь, вопрос егоабсолютной искренности и его полной отдачи себя творчеству. По Жиду,истинный художник может и даже должен стать «святым от искусства», причемидеалом подобной святости он неоднократно называет Малларме [Wittmann2015: 66] – и это именно то, чем он пытается сделаться сам.
Это для него –единственная возможность святости, раз христианская ему недоступна; да он ине желает последней, поскольку считает ее несовместимой с творчеством. «Нетхудожников среди святых, нет святых среди художников» [Gide 1999: 638], –напишет он в своем эссе о Достоевском в 1923 г.Однако в 1905 г. для него это утверждение еще далеко не столь очевидно, изагадка Клоделя, нашедшего точку равновесия между собой-христианином исобой-художником, его очевидным образом интересует. Да и позже можноувидеть, что для Жида вопросы религиозности в искусстве не разрешеныокончательно. Так, читая клоделевский «Полуденный раздел», Жид 7 ноября1906 г. пишет: «Перед некоторыми страницами я испытываю содрогание, какМоисей перед купиной.
Это таинственный энтузиазм, которого современнаялитература нас пытается лишить, а ведь он – наше нормальное состояние»[Claudel-Gide: 67-68].Эстетическое же кредо католика-Клоделя ясно звучит в его письме Жиду от 7ноября 1905 г.: «Искусство – разве это не перечисление благ Божиих? Песнь115отроков, песнь Солнца святого Франциска. Повторение Fiat, создавшего каждуювещь.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
