Диссертация (1101296), страница 13

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 13)

²¹³ Chibani, A. Sindbad et les mille et une mères suppléantes // La Plume francophone [ressource électronique] — URL: http://la-plume-francophone.over-blog.com/article-article-sans-titre-58715640.html (consulté le 01.09.2012)

²¹⁴ AASM. P. 13.

Новое название Алжира несет в себе большую символическую нагрузку, напоминая о Карфагене (Carthago — латинское название Карфагена), и в частности отсылающее к знаменитой фразе, приписываемой Катону:

«Delenda Carthago»/«Carthago delenda est» («Карфаген должен быть разрушен»). Так, сначала имплицитно, а затем все более и более эксплицитно в роман вводится мотив разрушения.

Салим Баши прибегает к образу Карфагена, чтобы внести в текст символику разрушения и возрождения, пользуясь теми же приемами, что в романе «Пес Одиссея» при изображении города Цирта (Cyrtha). Цирта из первого романа Баши «создана из элементов реальности как место слияния нескольких городов, узнаваемых по некоторым деталям» ²¹⁶, она

«представлена как квинтэссенция алжирского города […]» ²¹⁷. Кроме того,

Мартин Матье-Жоб подчеркивает, что Цирта сконструирована не только из элементов реальности, но и из элементов литературных репрезентаций алжирских городов:

[…] текст Салима Баши наполнен (и здесь заимствования — несомненно, дань уважения) описаниями, подобными тем, которые Камю дал Алжиру и, в особенности, Орану, «городу-лабиринту» «Чумы», а также описаниями в духе Катеба: Цирта [Cirtha] из «Пса Одиссея» обязана своим появлением античному городу Цирта [Cirta], который ранее представил Катеб Ясин через описания Константины в романе «Неджма». Подобно прославленным мэтрам, Салим Баши превращает город в место действия — и даже в действующее лицо — аллегорического повествования, но новое написание названия ясно говорит об индивидуальной интерпретации и размежевании с предшественниками. Это написание подчеркивает важность вымысла.²¹⁸

В романе о Синдбаде Салим Баши делает шаг вперед, идентифицируя город-референт, однако речь идет не только об Алжире. Во-первых, образы

²¹⁶ Mathieu-Job, M. Op.cit. P. 344.

²¹⁷ Ibid.

Алжира-Картаго и Карфагена накладываются друг на друга вплоть до полного слияния в памяти героев, хранящей воспоминание о многочисленных актах разрушения и жестокости. Сближение двух городов чаще всего происходит при помощи упоминания образов огня и пожара. Приведем несколько примеров. «Rome avait brûlé Carthago» ²¹⁹: идет ли речь об историческом городе, Карфагене (фр. Carthage, лат. Carthago), сожженном римлянами, или о Картаго — городе из романа? «Carthago brûlait. Nous étions les légions, nous étions Rome, et le rêve de Scipion entrait en combustion» ²²⁰: употребление личного местоимения первого лица отсылает к фигуре рассказчика, следовательно высказывание должно относится к

«моменту речи», к современному городу. Однако мы знаем, что мечта Сципиона — Карфаген. Противоречие может быть снято в более широком контексте, поскольку рассказчик (Синдбад) описывает своего рода видение, но двусмысленность сохраняется на дискурсивном уровне. Два города накладываются друг на друга в исторической и в метафорической перспективе (метафора разрушения).

Во втором примере можно выявить еще одно пересечение, связанное с употреблением слова «легионы». Речь идет, несомненно, о римских легионах, однако ранее персонаж называет легионом полицейских Картаго, имея в виду демонов, названных легионом в Новом Завете («sont les légions dont parle le livre des chrétiens» ²²¹). Как полицейские, так и римские легионы ассоциируются с разрушительными силами: между двумя эпохами и двумя городами устанавливается связь посредством двойной исторической и библейской аллюзии. Этот прием объединения нескольких элементов в серии метафор или сравнений очень часто используется автором, что

²¹⁹ AASM. P.78.

²²⁰ Ibid. P. 107.

²²¹ Ibid. P. 25.

приводит к постоянным сдвигам, скольжениям смысла — читатель не в состоянии дать однозначные определения описываемым объектам.

Континуум Алжир/Картаго-Карфаген имеет не только символическую и временную (передача наследства жестокости и разрушения), но и

«пространственную» природу. Алжир/Картаго буквально сливается с римским Карфагеном, несмотря на разделяющие исторические города расстояние. Так, говоря о своем отце, Синдбад уточняет, что он был похищен «сбирами режима», не то римлянами, не то французами: «les sbires du régime de terreur qui se mit en place à Carthago après le départ des Romains. Ou des Français… Je perdais le compte des invasions et confondais les époques» ²²². Два города сливаются, превращаясь в единое место действия — город Картаго множествен в своем пространственном континууме.

Помимо этого, символическая природа Картаго удваивается при упоминании литературного образа Карфагена, созданного Флобером:

Ou de lire Salammbô en tombant dans l’enchantement de cet Orient qui ne ressemblait guère à ma Carthago intime. Il avait des chatoyances inconnues. Des ivresses profondes. Des saccages inquiétants.²²³

Посредством литературных аллюзий Салим Баши продолжает построение литературного мифа Карфагена, противопоставляя «реальное» видение Востока ориенталистскому, созданному Западом. Но несложно заметить, что ориенталистское представление не так уж чуждо персонажу, предпочитающему жить в ориенталистской литературной конструкции, чем в современной малопривлекательной реальности Картаго.

Создавая образ Картаго, автор часто прибегает к образному ряду, соотносящемуся с адом. Об этом свидетельствует постоянное

²²² Ibid. P. 77.

²²³ Ibid. P. 89.

использование терминов, относящихся к лексическому полю огня («Tout a brûlé dans ce pays!», «La cité brûlait chaque jour», «A Carthago, on nous appelait les Harragas — les incendiaires — ceux qui mettent le feu à leurs papiers d’identité»), жары («atmosphère étouffante du baraquement», «lave incandescente» du ciel, «chaleur infernale sous un soleil atroce» и т.д.). Имя шофера такси — Харон (тот же «зловещий современный лодочник, прошедший акклиматизацию в магрибинском контексте» ²²⁴, что появляется в качестве водителя автобуса в романе «Пес Одиссея»), сравнение полицейских с легионом бесов не оставляет сомнений о намерении автора придать городу инфернальные черты. Неустойчивая реальность этого города, создаваемая «скольжениями» смысла, открывается в мифологическое и религиозное измерение. Как и Цирта, Картаго становится

«воплощением мифологической преисподней, перемещенной в современный мир» ²²⁵.

Цирта, с которой Картаго сближают характерные черты (жестокость реальности, сравнения с адом), описана в романах «Пес Одиссея» и

«Кахина», новеллах сборника «Двенадцать полуночных сказок»; этот город упоминается в романе «Убейте их всех», рассказе «Старший брат», повести

«Автопортрет с Гранадой»… Это новое дополнительное пространство образования интертекстульных связей находится, на этот раз, внутри литературного универсума Салима Баши (не стоит забывать, что другие произведения писателя также основаны на принципе транстестуальности и полифонии). Так, Цирта представлена в «Псе Одиссея» как город, улицы которого рисуют концентрические круги²²⁶, тогда как в «Синдбаде» такой же характеристикой наделен Багдад²²⁷, родной город литературного

²²⁴ Mathieu-Job, M. Op.cit. P. 351.

²²⁵ Ibid. P. 346.

²²⁶ Bachi, S. Le Chien d’Ulisse. P. : Gallimard, 2001. P. 15. Далее в сносках — LCU.

²²⁷ AASM. P. 135.

предшественника главного героя. Этот клубок смысловых пересечений усилен сравнением Картаго с Фивами²²⁸.

Таким образом, автор выстраивает сложный конгломерат, состоящий из нескольких городов, — город, одновременно похожий и отличный от своих прототипов. Речь идет о приеме «mise en abyme» и непрерывном скольжении между означаемым, означающим и многочисленными референтами (современный Алжир, исторический Карфаген). Город превращается в гибридную и полиморфную сущность Алжир-Карфаген- Картаго, связанную с другими гибридными сущностями (Цирта), город- призрак, подвижный город, находящийся в постоянном движении, не имеющий фиксированных пространственно-временных границ. Поскольку гибридизация предполагает создание некого «пространства взаимодействия» (espace de négociation), отличного от изначальных пространств, вошедших во взаимодействие, Картаго не сводится к сумме всех городов, чертами которых он наделен; это особое подвижное, текучее пространство, не обладающее четко определенной идентичностью. Конструирование пространства у Баши сродни процессу «различания» Деррида: это «не просто уничтожение или примирение противоположностей, но их одновременное сосуществование в подвижных рамках процесса дифференциации» ²²⁹.

Намеренные сближения и пересечения реальных городов и их литературных образов соседствуют с их дистанцированием, появление которого возможно в любой произвольной точке повествования. Этот бесконечный процесс гибридизации порождает в итоге город-ризому, открытую систему, которая «сделана не из единиц, а из измерений, или,

²²⁸ Ibid. P. 78.

²²⁹ Ильин И.П. Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм. Москва: «Интрада», 1996. С. 26

скорее, из подвижных направлений» ²³⁰. Гибридный город с бесконечной ризоматической структурой становится не только метафорой определенной части мира (Алжир, Магриб), но и всего мира в целом. Родина Синдбада обладает обманчивой идентичностью, состоящей из множества элементов.

1. Мотив путешествия

Траектория движения Синдбада проходит через крупные города Европы и Ближнего Востока. Этот «треугольный» маршрут вокруг Средиземного моря — Магриб (Алжир, Ливия) — Европа (Италия, Франция) — Ближний Восток (Сирия) напоминает маршрут рассказчика из романа Тахара Джаута

«Изобретение пустыни» («Invention du désert», 1987) и представлен как символическое познание Востока и Запада. В научной литературе Магриб не всегда ассоциируется с «истинным» Востоком, но скорее рассматривается как место, которое, подобно Андалусии, на протяжении истории становилось «привилегированным местом встречи» между Востоком и Западом, но подверглось влиянию ориенталистских репрезентаций. Познание Востока для самого магрибинца требует путешествия в страны Ближнего Востока, чуждое ему пространство. Заметим, что новый Синдбад называет Синдбада из сказки своим

«восточным двойником», создавая таким образом отношения дифференциации между своей собственной и «восточной» идентичностью. Познание Запада неизбежно связано с путешествием в Европу, представляющим собой лейтмотив магрибинской литературы.

Острова «Одиссеи» и сказки о Синдбаде замещаются городами. Путешествие начинается в Картаго и заканчивается в сирийском городе

²³⁰ Делез, Ж. Гваттари, Ф. Тысяча плато. Капитализм и шизофрения. / Перевод с фр. Свирский Я.И. «У- Фактория», «Астрель», 2010. С.37.

Босра, который неизбежно ассоциируется с иракским городом Басра, где сказочный Синдбад начинал и завершал свои странствия. Путешествие Синдбада проходит через Рим и Париж — две столицы бывших завоевателей Алжира и Карфагена, городов-референтов Картаго. «Je me retrouvais à Rome, jeté par une de ces ruses de l’Histoire dans la gueule de la Louve» ²³¹, — говорит Синдбад. Последовательность посещения городов никак не предопределена: Синдбад переезжает из одного места в другое, как только исчерпывает его культурный и любовный потенциал. Заметим, что Синдбад предстает как идеальный герой-любовник, путешествуя не только из города в город, но и от одной женщины к другой — мотив любовных встреч неразрывно связан с мотивом путешествия.

Исследователь Али Шибани предлагает психоаналитическую трактовку путешествия, заслуживающую отдельного внимания. Синдбад пытается найти целостность своего Я (Moi) через женские фигуры, которые

«заменяют фигуру матери, чтобы восполнить мифический рай целостности своего Я» ²³². Идентичность (Je) персонажа, действительно распадается в пространстве (метафора растворения собственного Я — размывание пространства города) и во времени (воспоминания персонажа о предшествующих эпохах). Так, Виталия (ит. vita — «жизнь») символизирует утерянный рай полноты собственного Я; Джованна исполняет роль матери- защитницы (предоставляет Синдбаду место на вилле Медичи, вызволяет его из тюрьмы). Образ Тамары (др. евр. «финиковая пальма») также ассоциируется с потерянным раем: ее описание представляет собой практически дословно воспроизведенный текст «Песни Песней» («Sous sa langue, miel et lait coulait en abondance […]. Elle était comme un jardin clos, ma sœur, ma fiancée, comme un jardin du Liban où tous les parfums se levaient» ²³³,

²³¹AASM. P. 78.

²³² Chibani, A. Op. cit.

²³³ AASM. P. 225.

и т.д.). Женщины, которых Синдбад встречает на своем пути, не имеют возраста (обозначение Виталии как женщины-девочки, Беатриче как возлюбленной Данте), воплощают абсолютную молодость перед лицом небытия. Взаимоотношения Синдбада с женщинами работают на

«удовлетворение стремления к инцесту. Однако, в отличие от Эдипа, путешественник отказывается от наказания, которое переносится на фигуру, заменяющую мать» ²³⁴, — объясняет Али Шибани. Синдбад покидает женщин (Джованна, Беатриче), либо они погибают (Виталия, Тамара) — восстановление полноты собственного Я оказывается невозможным.

Второй аспект психоаналитической интерпретации путешествия Синдбада — поиск фигуры Отца, главным воплощением которой является Спящий, воплощающий тиранию Отца через жестокость Истории. Настоящий отец Синдбада сравнивается с Одиссеем, «затерявшимся среди сирен» ²³⁵. Но имя Спящего — Никто — также напрямую связывает его с Одиссеем. Поиск символических Отца и Матери «может объяснить одержимость текста историей литературы, как если бы она могла предоставить автору-рассказчику множество символических отцов и идентификационных ориентиров» ²³⁶. Если принять возможность подобной интерпретации, путешествие Синдбада приобретает более глубокий смысл поиска собственной идентичности в психоаналитическом смысле.

Характеристики

Список файлов диссертации