Пути развития русской драматической сказки конца XX века (1970 - 2000 гг.) (1101256), страница 8
Текст из файла (страница 8)
Если же он остается в живых,то обитает в борделе, становясь участником и наблюдателем развратной жизни, илиоказывается подкидышем(Ленька врассказеМ.Горького«Страсти-мордасти»).Фигурально «детьми» / «дочками» именуются уличные девицы или проститутки впубличном доме («дочерями улицы» являются героини стихотворения А.
Блока «Повесть» ирассказа С. Городецкого «Шуба»). Ребенком, маленькой девочкой или совсем юнымподростком может быть проститутка в момент первого «падения» (например, Таня в«Светло-сером с голубым» М. Горького). Разновидностью мотива ребенка можно считатьситуацию, когда «падшие» создания характеризуются через детскость, ребячливость,склонность к шалостям, резвость и т. д.
Детскость грешницы может обусловливаться нетолько особенностями характера, но и желанием привлечь клиента иллюзией невинности.Подобные мотивы особенно важны были для А.И. Куприна в «Яме». Кроме того,изображение развратной жизни грешницы нередко контрастирует с невинностью ичистотой ее детства, описание которого «вырастает» до идеализированного образаутраченного рая (хотят вернуться в детство Саша в «Погибшем, но милом созданьи»Левитова и героиня «Девичьего грешка» того же автора).«Бордельный текст» русской литературы пронизывается мотивами сестринства,побратимства. Например, в произведениях часто фигурирует реальный брат / кузенгрешницы, который любит сестру, но стыдится ее безнравственного поведения (братЛиляши в одноименном романе А.В.
Амфитеатрова), или выступает в роли «спасителя»(Степа, брат Марьи Михайловны, в «Жертве вечерней» П.Д. Боборыкина), или самучаствует в ее «продаже»-замужестве (чеховский «Братец»). При инцестуальной смысловойдоминанте мотив сестринства трансформируется в ситуацию соблазнения собственнойсестры, которая в итоге становится грешницей. Проституция может интерпретироваться каксестринство по ремеслу, а продажные женщины оказываются «сестрами во грехе». Втерминах «братских отношений» мыслятся отношения между спасаемой грешницей и«спасителем». Иногда атрибуты «домашнего» и «бордельного» пространств сплетаютсянастолько тесно, что происходит своеобразное «побратимство» двух миров.Наконец, еще один штрихом к описанию «бордельного пространства» послужиланализ мотива свободы / несвободы, защищенности по сравнению с «домашним»пространством, где женщина обычно чувствует себя угнетенной. Как полагает Э.
Лассан,дом в русском культурном сознании осознавался не только местом защиты, но также иместом несвободы. В этом смысле, например, локус публичного дома идентичен жилищупо своей замкнутости (вспомним, например, высокий терем на Руси, в котором былазаключена жена более или менее богатого русского человека, ожидающая прихода своегогосподина и не имеющая права выйти к гостям или на улицу без его ведома).«Закрытость» / «плотность» дома терпимости отражена в таких деталях, как задернутыезанавески, за которыми виден свет, двойные двери, тщательно закрытые с внутреннейстороны, изолированность некоторых комнатах, используемых для физической расправынад непослушными девушками или эротических фантазий клиентов и т.
д.Примечательно, что в оппозиции «дом» – «антидом» первое связывается с героем, спатриархатностью, с рациональным мужским началом, с отцом и сыновьями, с движениемвверх, в том время как «бордельное пространство» – с матриархатом, иррациональным, с«мадам», «экономочкой» и «девочками», с движением вниз; оно феминно по своей сути,оно – «яма» и «бездна», «тьма» и «обрыв», в центре которых находится соблазнительная, нои опасная женщина-грешница.Другой характерной особенностью «бордельного пространства» является егосопряженность с постоянным движением.
Мотив пути (героя и героини-грешницы)представляется одним из важнейших, когда речь идет о связях между «домашним» и«антидомашним» пространствами. Путь героя чаще всего соответствует схеме «дом ↔антидом». Другими словами, он лишь временно пересекает границу между «домашним» и«бордельным» пространствами, чтобы познать суть «антидомашнего» (путем наблюденийи рефлексии, из исповеди грешницы, через сексуальное познание женщины, участвуя в«спасении» «падшей» и т. д.). Количество таких «вылазок» героя в «бордельный» мир неограничено, но и небезопасно, поскольку всегда есть риск не только потерять телеснуючистоту и здоровье, но и рассудок, свободу, даже жизнь.
Иначе строится путь героини. Егоусловно можно обозначить как «дом → антидом». Перешагнув границу «домашнего» (=ситуация «падения»), героиня принципиально не может вернуться в «дом». В редкихслучаях, когда грешница снова переступает (в том числе и в буквальном смысле) порог«дома», ее «возвращение» интерпретируется, как возможность вновь участвовать в жизнисемьи, обсуждать семейные проблемы, радоваться удачам родственников и т.
д. Однако вцелом дальнейшее движение грешницы, сколько бы разнонаправленным оно ни было,совершается исключительно в пределах «бордельного пространства». Показательнымоказывается то, что для большинства текстов о грешницах сюжетообразующим началомвыступает как раз эта гипотетическая возможность возвращения (воскрешения,возрождения, спасения) героини в рамки нормы3.В заключении формулируются основные выводы диссертационного сочинения.Результаты, полученные в ходе работы, убеждают в перспективности дальнейшейразработки проблемы архетипа грешницы в русской литературе.
Оно может носитьэкстенсивный характер. Например, расширение хронологических границ исследования,обеспечивающее, с одной стороны, сопоставление сюжета о спасении «падшей» смотивами «блудной дочери» / «погибшей овцы» (Е.А. Сурков), широко представленными3Когда мы говорим о переходе героини из «домашнего» в «бордельное» пространство и невозможностивозращения оттуда, речь, разумеется, необязательно идет о буквальном перемещении из семейного гнезда впритон разврата или о материальной кабале, в которую попадают обитательницы дома терпимости.
Девушкапосле ситуации «падения» может продолжать жить в семье своих родителей или внешне принадлежать к«приличному обществу», но при этом мыслить себя обитательницей «антидома».в русской нравоописательной и сентиментальной прозе конца XVIII – начала XIX века, а сдругой – постановку вопроса о значительных изменениях в воплощении топоса женскойгреховности в 1920-е годы и позже, а также значительное усиление компаративистскогоаспекта, способствующего обозначению не только западного (общехристианского), но имирового контекста темы. В то же время исследование может вестись и более интенсивно,т.
е. с акцентом на амбивалентности женского начала в культуре, что предполагает анализтого, как «работают» и соотносятся в русской литературе образы «святых» и «грешниц» икаким образом это соотношение определяет представления той или иной эпохи об идеале.Библиография является самостоятельной значимой частью данной работы и включает1011 наименований.Полный объем диссертации составляет 343 страниц.По теме диссертационного исследования также были опубликованы следующиестатьи (в том числе в изданиях, одобренных ВАК):1.МельниковаН.Н.Архетипгрешницыврусскойлитературе:ктеоретической постановке проблемы // Филологические науки.
М., 2011. № 3. С. 26–35.2.Мельникова Н.Н. Метаморфозы образа падшей женщины в русской илатиноамериканской литературах // Вестник Моск. ун-та. Сер. 9: Филология. М.:Изд-во Моск. ун-та, 2009. № 6. С. 113–122.3.Мельникова Н.Н. Миф о возрождении грешницы в русской литературеXIX – начала XX века // Вестн. Томск. гос. пед. ун-та. Сер. Литературоведение.Томск, 2011. Вып. 11 (113) (в печати).4.Мельникова Н.Н.
Образ падшей женщины в русской и испаноязычнойлитературе Латинской Америки XIX – начала XX века // Юность. М., 2008. № 8. С. 42–50(За данную работу редакцией журнала «Юность» автору присуждена премия им. В.Лакшина в области критики и литературоведения).5.Мельникова Н.Н. Философия любви и брака в романе «Маскарад чувства»М. Криницкого // Международный молодежный научный форум «Ломоносов-2008»:Материалы XV Международной научной конференции студентов, аспирантов и молодыхученых «ЛОМОНОСОВ».Секция «ФИЛОЛОГИЯ».Москва.МГУ имениМ.В.Ломоносова. 7–11 апреля 2008 г.
М.: Изд-во Моск. ун-та. 2008. С. 577–580.6.Мельникова Н.Н. «Бордельное пространство» русской литературы (квопросу о художественном воплощении локуса публичного дома) // Литературная учеба.М., 2010. № 1. С. 181–194.7.Мельникова Н.Н. В поисках собственного голоса… (Рецензия на книгу Женскаядраматургия Серебряного века / сост., вступ.
ст. и коммент. М.В. Михайловой. СПб.:Гиперион, 2009. 568 с.) // LiteraruS – Литературное слово: Историко-культурный илитературный журнал. М., 2010. № 4 (29). С. 96–98.Мельникова Н.Н. «Вечная Сонечка» и методологические аспекты изучения8.архетипа грешницы в литературе // Русская литература XVIII–XXI вв.: В диалоге слитературным и культурным наследием: Материалы Междунар.
науч. конф. «Русскаялитература XVIII–XXI вв.: Диалог идей и эстетических концепций» (Лодзь, 21–23сентября 2010 года) / Под ред. О. Гловко, Е. Садзиньской. Лодзь: PRIMUM VERBUM,2010. С. 69–78.Мельникова Н.Н. «Воскресение» Л.Н. Толстого: латиноамериканский вариант //9.Социально-гуманитарный вестник Юга России. Краснодар, 2010.
№ 2 (май). С. 142–165.Мельникова Н.Н. Культурный код в изображении «падшей женщины» в10.прозе В.М. Гаршина и А.П. Чехова: традиции и новаторство // Актуальные проблемыгуманитарных и естественных наук. М., 2010. № 1. С. 167–173.Мельникова Н.Н. От локуса публичного дома к топосу проституции в11.русской литературе // Коды русской классики: «Дом», «домашнее» как смысл, ценность икод. Материалы III Международной научно-практической конференции, посвященной 90летию со дня основания и 40-летию со дня возрождения первого классическогоСамарского государственного университета в Самарском крае (19–20 ноября 2009 года): В2 ч.
Ч. 1. Самара: СНЦ РАН, 2010. С. 88–96.Мельникова Н.Н. «Падшая женщина»: архетип? неомиф? «вековой» образ? //12.«Архетипы и архетипическое в культуре и социальных отношениях»: Материалымеждународной научно-практической конференции (Пенза, 5–6 марта 2010 года) / Подред.Б.А.Дорошина.Пенза; Ереван; Прага:ООО Научно-издательскийцентр«Социосфера», 2010. С. 95–101.13.Мельникова Н.Н. Специфика изображения эротического в русской литературеXIX – начала XX века (на примере сюжета о «падшей женщине» и молодом человеке) //Актуальные вопросы филологии и методики преподавания иностранных языков: Статьи иматериалы Второй международной научной конференции (Санкт-Петербург, 25–27февраля 2010 года): Электронная книга.
СПб.: Государственная полярная академия, 2010.С. 762–768.14.Мельникова Н.Н. Феномен «падшей женщины» как проблема сравнительноголитературоведения (к постановке вопроса) // Литературная учеба. М., 2010. № 6. С. 114–123.15.Мельникова Н.Н. «Погибшее, но милое созданье»: лики Женственности врусской литературе XIX – начала XX века // Чтение: рецепция и интерпретация: Сб. науч.ст.: В 2 ч. Ч. 1 / Редкол.: Т.Е.
Автухович и др. Гродно: ГрГУ, 2011. С. 222–227.16.Мельникова Н.Н. К вопросу о заглавиях произведений о грешницах и «падших»в русской литературе XIX – начала ХХ века // Долг и любовь: Сб. науч. ст. к юбилею М.В.Михайловой. М., 2011. С. 138–151..
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
