Катарсическое начало в русской прозе конца XIX – XX веков (на материале произведений А.П. Чехова и Г. Газданова) (1100816), страница 6
Текст из файла (страница 6)
Владикавказ: Изд-во Сев.-Осет. ин-та гуманитар.исслед., 1995. С. 187.16 Негативный полюс (второй параграф – «Ужас жизни») представляет собой«постоянное чувство густой тоски, смешанной с отвращением»9, которое на протяжениимногих лет мучило главного героя, вынужденного видеть без прикрас «дно» ночногоПарижа. Этот тип освещения действительности антикатарсичен.
Болезненный опытубеждает героя в том, что существуют люди, ни сострадания, ни жалости не достойные.Живущие в «апокалипсически смрадном лабиринте» большого города, они, по мнениюрассказчика, давно обратились в «падаль» (это слово повторяется неоднократно).Способность к рассуждению в этих людях окончательно убита (и герой-рассказчиксомневается, существовала ли она вообще), все моральные критерии смещены иизвращены. Тональность эта, самая страшная в романе, связанная с генерализацией, а не сличностным началом. Она впрямую выражениет отчаяние и протест против такогосложения жизни.Блуждающий по ночному Парижу главный герой – это не новый Орфей в аду: он ив себе замечает черты почти звериные и, несмотря на все старания, далеко не всегда всилах противостоять хаосу, его окружающему. Но, возможно, именно благодаря этомуему удается прочувствовать и понять множество людей, чей душевный мир ему чужд.По-иному беспросветна тональность повествования о персонажах, вызывающих углавного героя не только презрение, но и мучительную жалость и сострадание.
Это, впервую очередь, обитатели парижских предместий, живущие в нищете без надежды наизменения; особенно подчеркивается, что такой порядок, очевидно, существовал напротяжении столетий – чуть ли не со Средневековья. Так через коллективных персонажейв роман входит неклассический трагизм – трагизм задавленных социальнойдействительностью людей, не способных даже осмыслить ужас своего положения.Нетрадиционные трагические тона с наибольшей полнотой сказались и в сюжетной линииСюзанны – Федорченко – Васильева.Во множестве вариаций представлен в романе мотив несостоявшегося прозрения,трагической слепоты.
Показателен эпизод из начала романа: рассказчик беседует с m-rМартини, преподавателем языков, алкоголиком, презираемым своей женой и шестьюдетьми, и в ответ на его короткую исповедь говорит, что уже ничего нельзя сделать. Этопонимание, доступное главному герою, – бесповоротного опоздания, когда жизнь ужезагублена, но сам человек этого не осознает. Здесь – полное отсутствие катарсиса. Судьбыподобных персонажей за редкими исключениями не выступают как иллюстрации общихположений, но просто «нанизываются» по принципу подобия.
В отношении к этим героямдоминирует сожаление, которое как фон сопровождает многочисленные эпизоды сразличными нюансами – нотами иронии, скепсиса, юмора, удивления.Некоторые эпизоды, обнажающие нелепость социального устройства илифатальные заблуждения определенных людей, подаются не в трагической тональности, аскорее отстраненно-иронически, даже с долей юмора (об этом третий параграф –«Отстранение от абсурдной действительности»). Рассказчик в романе Газдановаспособен противостоять окружающему абсурду – подтрунивая над ним, осмеивая его,отказываясь ему поддаваться. Это, конечно, не победа над отчаянием и ужасом, а, скорее,тайм-аут в опустошающей борьбе с ними.Множественные «просветы» (то есть катарсические элементы) в мрачномсуществовании массы людей и трагическом мироощущении рассказчика анализируются в 9 Газданов Г.
Собр. соч.: В 5 т. Т. 2. М.: Эллис Лак, 2009. С. 161. 17 четвертом параграфе – «”Выходы” из апокалипсического лабиринта». Они связаны снесколькими персонажами и их рядами – это сам рассказчик; Ральди, Платон, Сюзанна,Федорченко, Алиса; эпизодические персонажи, хотя бы в чем-то достойные;собирательный образ русских в сравнении с европейцами.С образом рассказчика соотнесен несущий надежду мотив поиска смысла инапряженного внимания к Другому.
Это периодический переход от позиции«постороннего» к роли спутника чужой жизни, пусть и на короткий срок, с сознаниемограниченных возможностей понимания.В самом главном рассказчику подобны Платон и Ральди: первый – стремлением кнепредвзятому суждению, вторая – творческим даром, способностью создавать особыймир вокруг себя. Более того, Ральди доступно то, к чему герой только движется:снисходительность, свобода ума от озлобления и осуждения. Однако в романеприсутствует и несколько «снижающая» корректировка этих качеств: оба персонажаневысокого мнения о людях, оба по-своему ограниченны, упиваются собственнойгибелью.Постепенно «теплеют» образы Сюзанны, Федорченко, Алисы.
Алиса, как это ниудивительно, – единственная, кому дано в полной мере осознать свою слепоту: ейстановится очевидна собственная неспособность к заинтересованному участию в жизни, кглубокой привязанности: Алиса, по ее собственным словам, «не человек».Многочисленны, хотя и малоприметны в романе герои, во многом наивные, апорой и недалекие, в некоторых ситуациях даже непримиримые и жестокие, но душевнощедрые и все-таки не сломленные жизнью.Катарсическую энергию несут и образы природы, ассоциирующиеся с навсегдапокинутой родиной героя: мороз, снег, зима, море, лес, река, весенние запахи и звуки,тонкие ветви деревьев, огромные пространства. Редкие «просветы» обнаруживаются и всобственно парижском хронотопе в часы и минуты, когда герой свободен от своих ночныхстранствий.
Эти детали, которые почти никогда не перерастают в развернутые пейзажи,можно назвать лирическими константами в мире Газданова, к которым он неизменнообращается, находя в них неиссякающий источник свободы и гармонии – той свободы,которую никто не может у человека отнять.Ощущение богатства жизни несет и стихия музыки, которая в романе имеетпреимущественно элегический тон. В числе ключевых слов, обозначающих просветленнопечальную тональность эпизодов, – «очарование» и «сожаление».
Музыка существует вромане и в своем высоком облике («Утро» Грига), и в сниженных формах – какнепритязательные песенки, часто безвкусные, но оттого не менее трогающие душуцыганские и русские романсы. Однако гармонизация, которую несет музыка, как правило,неполна, как бы «надтреснута»: в ней глубокий лиризм, возвышенные чувствасоединяются с изъянами вкуса у самих исполнителей.Монтаж не схожих по эмоциональной тональности эпизодов или их рядов создаетатмосферу постоянных колебаний между отчаянием и слабой надеждой на обретениесмысла. При этом мироотношение рассказчика несколько меняется ближе к финалу: взаключительных частях романа в его душе уже нет отвращения и презрения.
Однако всамом финале сталкиваются две линии – некатарсическая (отчаяние Платона) инеокатарсическая (желание рассказчика найти смысл в обессмысленном мире, запомнитьвсе эти бесчисленные страшные истории, а потом, возможно, и увидеть все по-иному).18 Казалось бы, некатарсическая линия должна пересилить. Но в финале в сознаниирассказчика рядом со зловещим Парижем возникает огромный просвет – почтиметафизический образ свободы и движения жизни, которую невозможно остановить:«немое и воздушное могучее течение»10. (Заметим, что в рассказе «Третья жизнь»подобное течение – предвестник перехода к творчеству и преображениюдействительности.) Однако до настоящего преображения далеко: героем владеют смутнаятревога и ощущение небессмысленности, еще не разгаданной значимости этих горькихлет.
В тревожной, неустойчивой, едва явленной гармонии, возникающей из неустранимыхтрагических противоречий, и заключается, на наш взгляд, сущность газдановскогокатарсиса.Третий раздел («Рассказы 1930-х – 1960-х годов») выявляет главным образомсущность неклассического трагизма, сопряженного в прозе Газданова с неокатарсисом. Вего первом параграфе («Трагическое – низменное – абсурдное») утверждается, чтотрагическое в мире Газданова рождается на пересечении нескольких художественныхпарадигм: ему важна и классика (индивидуальная вина, ошибка и ответственностьтрадиционного героя) в сочетании с романтическим началом (душевная сила иисключительность ряда названных персонажей), и новые его черты, свойственные поэтикеXX века: разрастание трагического до всеобщности, универсальности. Трагизм«задавленной» историей массы, очевидно, неклассичен.
С другой стороны,экзистенциальный аспект трагического («пограничные» ситуации в будничномсуществовании человека, проблема понимания и выбора, не отпускающая даже героев,казалось бы, совершенно изолированных от мира и общей жизни) свидетельствует ососредоточенности писателя на «надломе» в повседневности и на том, как онпереживается и героями-личностями, и теми, у кого индивидуальность почти стерта.Название второго параграфа данного раздела – «Неустойчивое равновесие» –является своего рода формулой газдановского катарсиса. В первом пункте(«Катарсические элементы в мире рассказов») представлены явления различных сфер,противостоящие «ужасу жизни» в рассматриваемых произведениях.Во-первых, это немногие трагические герои «старого образца» – цельные натуры,борцы, сопротивляющиеся своим несчастьям, которые из-за особенностей построениясюжета выбиваются из классического канона: Рикарди («Исчезновение Рикарди») и Дорэн(«Счастье») оставлены автором раньше, чем мы узнаем, насколько прочным оказалось ихновое миропонимание.
Что касается Василия Николаевича («Железный Лорд»), егосамоотречение непропорционально значительнее его проступка, ломающего жизнь и ему,и близким.Во-вторых, это стремления героев, далеких от совершенства. Здесь в глазах авторанаиболее ценны открытость человека, отсутствие догматизма в суждениях и оценках,желание понять Другого.
В скрытой форме, порой под маской скептицизма эта установкапроявляется в якобы отстраненном интересе к судьбам окружающих; но за этимскрывается стремление рассказчика обнаружить смысл в беспорядочной реальности («Иззаписных книжек», «Княжна Мэри», «Письма Иванова», «Бомбей»). Достижение полноговзаимопонимания между людьми, пусть даже на короткий срок, в газдановском мире едвали представляется возможным. Но это не отменяет значительности душевного контакта,по преимуществу внерационального. 10 Газданов Г. Указ.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
