Катарсическое начало в русской прозе конца XIX – XX веков (на материале произведений А.П. Чехова и Г. Газданова) (1100816), страница 5
Текст из файла (страница 5)
Все же, несмотря напунктирное воплощение светлой темы в рассказе, успокоения не приносит ни один изпросветляющих мотивов.В заключительном, третьем разделе второй главы – «Рассказы 1890-х – 1900-хгодов» – на материале поздней прозы Чехова делаются выводы о специфике трагическогов его творчестве, а также дается характеристика присутствующего в его произведенияхнеклассического катарсиса. Первый параграф раздела – «Трагизм при отсутствиитрагического героя». Жизненные противоречия в поздних рассказах писателя познаютсяне в отдельных конфликтах личности с враждебными ей силами, а в бесчисленныхпримерах недолжного, несправедливого и ужасного в повседневности. Это трагизмсовокупности человеческих судеб, передающих общую атмосферу неблагополучия.Трагическое явлено в двух типах «не-героев».
Это, во-первых, жертвы недолжного строяжизни, во-вторых – персонажи, страдающие, а то и гибнущие из-за своих заблуждений,душевной апатичности, несамостоятельности. Между двумя этими видами трагическогонет четкой границы: тот, кто совершил преступление из-за собственной слепоты, самчасто становится жертвой (Яков Терехов, Григорий Цыбукин, его сын Анисим, а также взначительной мере – доктор Андрей Ефимыч Рагин). И несчастье, постигающее такихгероев, не носит у Чехова характера справедливого возмездия: автор сочувствует людям,которые слишком поздно осознали свою неправоту.
О глубоко кризисном состояниичеховского мира свидетельствуют и те случаи, когда налицо деградация персонажей(«Супруга», «Анна на шее», «Печенег»). Все это сближает творчество писателя собразцами «неклассического» трагического, явленного в «Гробовщике», «Станционномсмотрителе», «Шинели», романах Ф. М. Достоевского (вспомним Настасью Филипповнуили Ивана Карамазова) и выходящего на авансцену в прозе XX века (И. С. Шмелев,М.
А. Шолохов, А. П. Платонов, А. И. Солженицын).Второй параграф данного раздела – «Формальное воплощение катарсиса в поэтикеЧехова» – уточняет данную при анализе рассказа «Архиерей» характеристикунеклассического катарсиса в произведениях писателя. Важны в этом отношениинекоторые эпизодические персонажи, от которых словно исходит тихий свет: ониоткрыты и простодушны. Таковы незаметные чеховские праведники (Липа, Костыль,Редька); герои эти приближаются к авторскому идеалу, хотя в нем нет императивности.Своей верой в справедливость на земле они как бы «заряжают» надеждой произведения вих целостности.
При этом отмечается глубокая значимость прозрения героя, котороеможет воплотиться в переживании «ожившего» прошлого («На подводе»), в видении илимечте («Палата № 6», «Архиерей»), в резком отрицании героем своего нынешнего (или14 недавнего) образа жизни («Бабье царство», «Соседи», «Скрипка Ротшильда», «Убийство»,«Учитель словесности»). Несмотря на эмоциональный накал, эти эпизоды не обладаютбезусловной действенностью классических трагических развязок. Тем не менеепреодоление безысходности (пусть далеко не полное) в чеховских произведенияхсовершается, так как финальный прорыв к душевной ясности и истине, как правило,подготавливаетсянапротяжениивсегоповествованияедвазаметными«просветляющими» моментами.Функцию чеховского катарсиса, который рассеян по всему произведению, можноопределить как пробуждение в читателе благого беспокойства, нравственного импульса,неприятия косного существования, а порой – и порыва к осмысленной и радостной жизни.Заложенный в прозе Чехова катарсис не приносит примирения с действительностью, носвидетельствует о вере писателя в возможность (и необходимость) неустанных (пусть ималых) изменений жизни усилиями отдельных людей.Третью главу – «Катарсическое начало в творчестве Г.
Газданова» – открываетраздел по истории вопроса: при этом нельзя обойти стороной вопрос о меребезысходности или же, наоборот, о роли просветляющего начала в прозе Газданова.Открывает главу раздел по истории вопроса – «Подходы к проблеме катарсиса впрозе писателя». В нем обзорно представлены различные трактовки газдановскоготворчества, и прежде всего – соотношения в нем мотивов мрака и безнадежности спросветляющим началом (впрямую о катарсисе в прозе Газданова говорится мало ивскользь). В первом параграфе («Художник, которому понятие катарсиса чуждо»)рассматриваются суждения критиков и литературоведов, которые творчество писателяосознают как антикатарсическое. Основания различны: есть высказывания о равнодушииили отвращении и презрении к людям как доминанте мироотношения писателя (Слизской,Арсеньев), а в работах последних лет есть и редуцирующее восприятие Газданова впостмодернистском духе7.Несколько иной взгляд на творчество писателя – как на проникнутое пантрагизмоми, следовательно, лишенное катарсиса, – представлен во втором параграфе(«Безнадежный и безрадостный Газданов»).
Обосновывается подобная трактовка либоневерием писателя (Терапиано, К. Зайцев), либо помещением его в философский контекстэкзистенциализма, причем с ориентацией скорее на Ж.-П. Сартра, нежели на А. Камю илиГ. Марселя (С. Семенова, Чагин, Шабурова). Знаменательно, что, выделяя как доминантысознания Газданова отчаяние и ощущение абсурдности мира, авторы данных статейобращаются к отдельным произведениям писателя, в основном к довоенным романам,большей частью к двум из них – «Вечер у Клэр» и «Ночные дороги».В третьем параграфе («”Просветы” в газдановском мире») рассматриваютсяработы о том, что в прозе Газданова дисгармонии противостоит. Здесь решающую рольиграет тот или иной литературно-философский контекст.
Катарсический «противовес»усматривается в идее «бунта против абсурда». Здесь в первую очередь имеется в видустоицизм героя-рассказчика в прозе Газданова, который, по мнению ученых, ведет с 7Подобная позиция выражена, например, М. С. Новиковым: «Небытие, насилие, соитие. Толькоони и есть в богоставленном мире – а именно таков универсум Газданова… и, шире, всегопостмодернизма». См.: Новиков М. С. «И я видел мир таким». Проза как инструмент гадания //Литературное обозрение.
1994. № 9/10. С. 101. 15 бессмысленной реальностью ту же борьбу, что и Сизиф у А. Камю (Кабалоти, Асмолова,Матанцева, Заманская и др.). Существуют и работы на эту тему, далекие отбезоговорочного сближения писателя с данным философским направлением: отмечаетсяжизнелюбие Газданова, которое в довоенном творчестве приводит к полемике сэкзистенциализмом, а в позднем творчестве – к некоторому «утопизму» и разрыву сэкзистенциальной философией (Красавченко, Кибальник, Матвеева). Иной комплекс«просветляющих» мотивов находится в центре внимания ученых, связывающих поэтикуГазданова с традициями романтизма и, частично, символизма.
Это, в первую очередь,своеобразное преломление идеи двоемирия, или, иначе, убежденность в наличии заабсурдной видимостью мира подлинного (Кабалоти, Шульман, Кузнецов). Катарсическизаряжен и мотив творчества и музыкальной стихии, которые, как отмечают многиеученые, в мире Газданова оказываются способны преобразить трагическую, а порой дажечудовищную реальность (Нечипоренко, Матвеева, Дьяконова, Кузнецов). Утверждения опристрастии писателя к изображению людей выдающихся, необыкновенных, заметим,нуждаются в корректировке, что делается нами в последующих разделах диссертации.Важна в составе обсуждения катарсиса в прозе Газданова и фабульная модель –«пробуждение», «путь к воплощению», «путешествие», «странствие». Неоднократноотмечалось, что именно в его поздних рассказах и послевоенных романах («ПризракАлександра Вольфа», «Возращение Будды», «Пилигримы», «Пробуждение», «Эвелина иее друзья») преображение героев оказывается явным и бесспорным, в чем, по словамЛ.
Диенеша, проявляется «выстраданный оптимизм» писателя8. Еще один круг мотивов, вкоторых видится противовес неразрешимым трагическим конфликтам, связан сценностями диалогическими и с философией поступка. Здесь самопожертвование,любовь, память, обращенность к миру и способность принять чужую правду и, отсюда,адогматизм рассказчика и автора, жалость и сострадание, которые пересиливаютпрезрение и скептицизм. Особенно значительно и убедительно в работах о Газдановепризнание важности тревоги и напряженного внимания к миру, свойственного автору иблизким ему по кругозору персонажам (Красавченко, Симонян, Подуст, Никоненко и др.).Исследование особенностей катарсиса в творчестве Газданова предпринимается наматериале романа, заслужившего репутацию самого мрачного и страшного из всех имнаписанных. Этому посвящен второй раздел – «Ночные дороги».
Отклики на этопроизведение имеют широчайший смысловой и оценочный диапазон; обзор ихсодержится в первом параграфе – «История изучения (в связи с проблемой катарсиса)».Данная проблема литературоведами не только не прояснена, но даже и не обозначена,хотя небесполезные для этого суждения имеются. Подавляющее большинствоисследователей так или иначе обращается к вопросу о том, насколько безысходнагаздановская философия, отразившаяся в романе, – и есть ли в созданном им мире местонадежде.Пеструю мозаику судеб в «Ночных дорогах» можно представить как множестворазличных реализаций одного инварианта – модели «путешествия» или «пробуждения».
Вромане присутствуют различные грани мироотношения автора и его главного героя:отвращение, презрение, сожаление, отстраненное любопытство, ирония, грустный юмор,сочувствие, приятие, восхищение. 8Диенеш Л. Гайто Газданов. Жизнь и творчество.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
