Диссертация (1099264), страница 6
Текст из файла (страница 6)
Другая ветвь исследований ставит вопрос о когнитивной оснащенности макиавеллиста, и здесь наиболее интересной представляется проблема его фактической успешности при выполнении задач, требующих развития метакогнитивных навыков – что подробно изложено в параграфе 1.3.4.
§ 1.3.3. Непроизвольная манипуляция
Непроизвольная (бессознательная) манипуляция удовлетворяет, преимущественно, психологические потребности: в самоуважении, признании, в
подтверждении собственного существования, в симбиотическом слиянии, в стабильности и т.д. (Соколова, 1995). К основным способам бессознательного манипулирования могут быть отнесены устойчиво воспроизводимые сценарии поведения, стабилизирующие клинические симптомы, семейные системы, патологизирующее действие которых основывается на парадоксальности и ригидности коммуникации (Bateson, 1972; Вацлавик, 2000; Сатир, 2001), а также примитивные защитные механизмы личности (проективная идентификация), выполняющие функции манипулятивной регуляции образа Я и Другого и межличностного взаимодействия посредством метакоммуникации (Соколова, 2007, 2009, 2015; Соколова, Коршунова, 2007; Соколова, Чечельницкая, 1997).
Клинические исследования манипуляции в целом гораздо шире и имеют большую историю, чем исследования макиавеллизма. На ранних стадиях депрессии нарастание состояний отчаяния, беспомощности и ярости может доходить до суицидальных попыток. При антисоциальном расстройстве желание достичь своих целей не ограничено никакими правилами, поэтому и ложь, и насилие рассматриваются как приемлемые способы. При нарциссическом расстройстве, окружающие используются для поддержания самооценки, являясь не больше, чем зеркалами (Hamilton, Decker, Rumbaut, 1986). При пограничной патологии неконтролируемые импульсы (гнев, тревога) (Putnam, Silk, 2005) в сочетании с системой примитивных защит, таких как расщепление и проективная идентификация, реализуются в агрессивном поведении, например, по отношению к персоналу больницы: несправедливые требования, внезапные смены настроения, уходы, насилие. Остается, правда, трудно верифицируемым, какая часть манипуляций пограничных пациентов сознательна (как ответ на угрозы и непостоянство мира), а какая – бессознательна (Соколова, 2009; Hamilton, Decker, Rumbaut, 1986).
Примитивные защитные механизмы деформируют восприятие, создавая искаженные образы других людей, а высокая тревога перед неопределенностью заставляет использовать манипуляцию как генерализованное средство контроля над враждебными и непредсказуемыми окружающими.
§ 2.3.1. Интра- и интерпсихический аспекты проективной идентификации
Мелани Кляйн обозначила термином «проективная идентификация» (ПИ) защитный механизм на параноидно-шизоидной стадии, призванный справиться с тревогами преследования, фрагментации и уничтожения, вызванными инстинктом смерти (Розенфельд, 2003). Модификация психоаналитической теории и смещение внимания с проблемы инстинктов жизни и смерти на развитие и функционирование эго (Гантрип, 2010) привели к уточнению механизма проективной идентификации: ПИ действует совместно с расщеплением: плохие и хорошие объекты, а также установившие с ними отношения плохие и хорошие части самости удерживаются отдельно друг от друга, чтобы защитить хорошие части. Проецироваться, истощая Эго и искажая объекты, могут как отрицательные черты (агрессия, зависть, осуждение), так и положительные (интеллект, активность, сердечность).
К функциям ПИ можно отнести, с одной стороны, избавление от тех частей, которые представляют угрозу для функционирования эго, а с другой – возможность спроецировать и защитить хорошие части, находящиеся в опасности внутри (Ogden, 1979). Еще одну защитную функцию проективной идентификации выделяет Розенфельд: блокирование осознания сепаратности самости и объекта, а значит и возможной зависимости от него и зависти (Розенфельд, 2003).
У. Бион предложил различать нормальную и патологическую проективную идентификацию в зависимости от ее частоты, интенсивности и степени «насилия» над объектом в ее реализации (Хиншелвуд, 2007). Патологическую проективную идентификацию характеризуют высокая степень ненависти, слияние и контроль над объектом, значительное расщепление самости и особая цель – разрушение понимания, «атака на связи». Патологичной ПИ делает ригидность, неспособность отказаться от своих проекций и вернуть себе спроецированные части самости (Стайнер, 2010). Обратимость ПИ серьезно затрудняется, если деструктивные импульсы контейнируются не целостным объектом, а целой системой взаимосвязанных частичных объектов, действующих как патологическая организация. Нормальная ПИ имеет иную мотивацию: удержание объекта и установление примитивного способа коммуникации о своем состоянии, аналогичного эмпатии, а также возможная активизация внутренних любящих
объектов и развитие хороших объектных отношений (Томэ, Кэхеле, 2001). Стайнер
уточняет, что нежелание представить состояние другого человека серьезно ухудшает взаимоотношения (Стайнер, 2010).
Несмотря на то, что сама Кляйн рассматривала проективную идентификацию в интрапсихическом аспекте (Кляйн, 2001), ее исследования послужили толчком к пониманию защитных механизмов как интерпсихических феноменов. Материнский образ представляется то ненавидимым преследователем, то любящим и дающим родителем, тем самым вынуждая объект к соответствующему поведению (Гантрип, 2010; Соколова, 1995; Соколова, Чечельницкая, 2001; Стайнер, 2010). В дальнейшем в систему ролей жертва-преследователь, может вовлекаться не один человек. Кернберг описывает поляризацию отношений пациента с медицинским персоналом, фактически разыгрывающим его внутренние объектные отношения: часть относилась к нему агрессивно и обесценивающе, тогда как другая испытывала жалость и желание позаботиться (Кернберг, 1997, Мак-Вильямс, 1998).
Стайнер приводит пример установления подконтрольных отношений с помощью проективной идентификации: при нарастании тревоги пациентка скрылась в убежище, и ее отношение к анализу стало небрежным и незаинтересованным. При этом, из своего пребывания в убежище она черпала
«очевидное наслаждение и энергию», тогда как аналитик чувствовал себя очень дискомфортно, поскольку вся забота об анализе легла на него, но любое действие показалось бы пациентке неудовлетворительным (Стайнер, 2010, с. 48). Уход в убежище был связан с деструктивными атаками на приближение к депрессивной позиции, то есть к признанию своей потребности в объектах и репарационных намерений.
Разные авторы похожим способом описывает воздействие, которому подвергается аналитик при проективной идентификации: пациент как будто
«борется» за то, чтобы терапевт испытал определенные чувства, словно проникает
«под кожу» и вынуждает аналитика вести себя определенным образом, разыгрывая некую роль (Bion, 1961; Балинт, 2002; Мак-Вильямс, 1998). В этой ситуации цель психотерапевта – принять проективную идентификацию пациента, сконтейнировать и в форме интерпретации вернуть ее обратно для последующей безопасной интроекции пациентом и части себя, и понимающей части аналитика,
терапевтическим следствием чего становится возрастание его внутренних ресурсов (Grinberg, 1977, Хиншелвуд, 2007). Такой способ действия аналогичен самым ранним отношениям: младенец «вкладывает» в мать невыносимые переживания, она
«контейнирует» и обезвреживает их, если обладает достаточной эмоциональной выносливостью, и возвращает обратно для ре-интроекции в более приемлемой форме. Но если мать не способна вынести интенсивность потребностей младенца или настроена враждебно или игнорирует его, он в страхе «бежит» от таких неудовлетворительных объектных отношений, что сопровождается многократным расщеплением эго (Бион, 2000; Гантрип, 2010).
Поскольку фрустрированы самые базовые – первичные потребности, в психотерапии возникает тема регресса – управляемого возвращения в фрустрированное младенческое состояние с тем, чтобы вернуть к жизни отщепленные части самости, восполнить недостаток любви и построить более устойчивые объектные отношения (Балинт, 2002; Гантрип, 2010; Соколова, 2010).
Обращение к довербальному периоду развития, как к источнику личностных расстройств, объясняет слабую контейнирующую функцию слов и интерпретаций: вместо способа интеграции, они могут восприниматься как атака или грубость терапевта, вызывая скорее уход в убежище, чем инсайт или, наоборот, как соблазнение, заигрывание, возбуждение (Балинт, 2002; Хиншелвуд, 2007). Ослабление регулирующей способности слов (знаков) ведет к актуализации примитивных, непосредственных форм реагирования, задействующих пласт телесного: аутодеструкции, а также гнева и агрессивного поведения, угроз насилия, слежки за психотерапевтом. Такие «откаты» или «разрывы», сопровождаемые усилением примитивных защит, нарушают коммуникацию в терапевтической диаде и создают угрозу безопасному продолжению совместной работы (Akhtar, 2007).
Степень эмпатической поддержки и восполнения дефицитарных потребностей варьирует в зависимости от модели психотерапии. В экспрессивной психотерапии О. Кернберга главная роль отведена интерпретации, то есть конфронтации с чувством всемогущего контроля, и интеграции разного рода чувств (идеализации, гнева, доверия, презрения и т.д.). Поскольку пациент колеблется между интегрированной и дезинтегрированной частями, терапевт подстраивается к
этим колебаниям, меняя технику: от конфронтации и скепсиса к поддержке и валидизации достижений пациента (Соколова, 2010).
Таким образом, проективная идентификация выполняет, с одной стороны, функцию регуляции внутреннего состояния человека – снижает тревогу и позволяет справиться с интенсивным аффектом. С другой стороны, ПИ выступает как форма манипулятивного поведения, создающая в коммуникации жесткую ролевую структуру, формируя искаженные, частичные, полные собственных проекций образы Я и Другого. Парасуицид можно рассматривать в контексте проективной идентификации как способ коммуникации, поскольку повторяющиеся попытки позволяют пациенту восстановить связи с другими людьми ценой заражения их собственными деструктивными аффектами (Соколова, 2015). Психотерапия выступает в качестве модели преодоления манипулятивного взаимодействия, преобразование которого требует от психотерапевта особых средств контрпереносного эмпатического понимания и поддержки, сохранения стабильных отношений сотрудничества и эмоциональной связи, одновременно с конфронтацией, направленной на преобразование этих стратегий.
§ 1.3.4. Нарушение метакогнитивных способностей как фактор развития манипуляции
Акцент на метакогнитивные способности, операционализируемые в целом
ряде понятий (модель психического, эмоциональный интеллект, психологическая проницательность, интерсубъективная восприимчивость), возникает вследствие изначального коммуникативного контекста манипуляции, направленности на познание другого человека. Адекватное объяснение и прогнозирование поведения другого человека, необходимое для управления сложными и неоднозначными социальными ситуациями, возможно только при вероятностном характере гипотез, гибкой системе интерпретаций и развитой способности к интуиции, творческому воображению и эмпатии. Несмотря на сложность такой задачи для субъекта, компетентность в ее выполнении необходима как в повседневном общении, так и в профессиональной деятельности, а некомпетентность – сокращает число доступных способов совладания со стрессом и повышает риск социально-психологической дезадаптации и суицидального поведения.
§ 2.4.1. Операциональный уровень метакогнитивных способностей
Антропологические исследования
Исследования происхождения социального интеллекта (и макиавеллианского интеллекта – как его подвида) активно проводятся антропологами (Byrne, 1995). Возникала гипотеза, что социальный интеллект развивается в результате усложнения социальной структуры, удлинения периода обучения молодых особей, необходимости оказывать помощь в сложных ситуациях и распределения ресурсов (Dunbar, 2006; Johnson, Griffin, Csibra, Halit, Farroni, Haan, Tucker, Baron–Cohen, Richards, 2005; Ensink, Mayes, 2010). Трудности взаимодействия привели к необходимости представлять последствия собственных действий, действий других и подсчитывать соотношение выигрышей и потерь, что не слишком эффективно только на основе научения путем проб и ошибок. Наличие у шимпанзе своеобразной модели психического было показано в эксперименте: обезьяна распознавала на видеопленке потребностные состояния актера, его цели и эмоции, и даже могла предложить подходящее решение (Premack, Woodruff, 1978).
Макиавеллианский интеллект (как подвид социального) – это навыки «чтения мыслей», обеспечивающие выживание в сложно организованном обществе (Carruthers, 2009). Однако макиавеллизм и макиавеллианский интеллект не тождественны не только по содержательному, но и по формальному признаку: если макиавеллизм измеряется опросниковым методом (шкала Mach-IV) и может быть обозначен как личностная черта или установка, то антропологи в своих исследованиях используют эксперименты (решение задач) и метод наблюдения, и определяют макиавеллианский интеллект как способность. Общим для них выступает манипулятивная направленность, то есть предрасположенность или, в случае макиавеллианского интеллекта, способность к познанию другого и введению его в заблуждение в личных (корыстных) целях (Byrne, 1995; Humphrey, 1976).
Макиавеллизм сам по себе (как подозрительность, цинизм, пренебрежение к морали и убежденность в возможности манипулировать) не означает успешного социального функционирования. Это переменная, уровень которой опосредует влияние высокого эмоционального интеллекта на выбор эгоистичного или, наоборот, просоциального поведения (Côté et al., 2011). Таким образом, с точки
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
