Диссертация (1099264), страница 4
Текст из файла (страница 4)
(Дружинин, 2005, с. 13), можно противопоставить философии контрманипуляции, развивающей гуманистические идеи. Манипуляция эксплуатирует потребность человека в трансцендентности, предлагая ему некоторые заменители высших смыслов для достижения целей манипулятора, в данном случае – власти. Манипулятивная философия, корни которой уходят еще к софистской школе, в частности занимавшейся разработкой логических уловок, основанных на внешнем сходстве явлений, многозначности слов и подмене понятий, стремится доказать свою безальтернативность: изощренность аргументации только подтверждает разделение на достойных власти интеллектуальных лидеров и серую массу, которая сама хочет быть манипулируемой. В современном обществе этот процесс описывается как «внушение (правительствами) народу того, что «альтернативы не существует», что «безопасность предполагает зависимость», а «защита со стороны государства лишает самостоятельности», и побуждают граждан к большей гибкости и получению удовольствия от риска, неизбежного в условиях этого гибкого (читай: хаотичного и непредсказуемого) образа жизни» (Бауман, 2005, с. 50).
Проблема коммуникации как субъект-субъектной формы взаимодействия стала одной из центральных в философии XX века в противовес преобладающей субъект-объектной установке, по мнению Ю. Хабермаса, связанной с устоявшейся формой европейской рациональности, придерживающейся жестких рамок логического дедуктивизма. Такое деформирующее отношение ярче всего проявляется в позиции «овладения природой», которая расширяется и на другие виды отношений, а именно – на отношение человека к человеку (Грицанов, 1999).
Хабермас разделяет «стратегическое поведение», преследующее определенную цель и выстраивающее, вследствие этого, субъект-объектные отношения, и «коммуникативное поведение» – субъект-субъектное отношение, главной характеристикой которого является не целенаправленность, а процессуальность («интеракция»). Таким образом, по мнению Хабермаса, шагом к свободе от насилия и принуждения станет переориентация общественных (а не только межличностных) отношений в духе «коммуникативной рациональности» - специально разработанной системе дискурса.
Гораздо более пессимистический взгляд на продуктивные возможности коммуникации предлагает З. Бауман: невероятно, чтобы социальная активность могла бы приблизить общество к идеалу. Неопределенность, изменчивость окружающего мира, действие сил, не поддающихся влиянию или предсказанию (таких как «конкуренция, свободная торговля, мировые рынки, глобальные инвесторы»), приводят к росту тревоги, агрессии и подавлению активности, торможению деятельности отдельных людей (Бауман, 2005, с. 53). Реакцией на неопределенность становится также сокращение перспективы планируемых действий: отказ от долгосрочных планов и обязательств, предполагающих прочные отношения сотрудничества с другими людьми, и предпочтение краткосрочных проектов, для которых установление длительных отношений не обязательно, а, наоборот, может препятствовать достижению результата (Бауман, 2005).
Созидательная коммуникация базируется на принципе автономии участников взаимодействия. Осознание собственной автономии требует понимания автономии Другого, тем самым исключая обман и манипуляцию. Субъект-объектному пониманию противопоставляется диалог, условиями которого являются открытость другому человеку, обращение к нему как к равноправной личности, признание его инаковости, спонтанность. Соответственно, манипуляция, как она рассматривается в психологии, как раз означает недиалогичное общение. В системе К. Ясперса манипуляция соответствует не высшему – экзистенциальному – уровню общения, но более низшим: это восприятие и оценка другого человека как биологического существа (например, красоты тела), социального (достижения) или знающего (широта кругозора) (Демидов, 1999). Манипуляция как невосприимчивость к голосу чужой экзистенции рассматривается Ясперсом как зло в очень широком социальном и культурном контексте в форме «противоразумного фанатизма» или
«поверхностного, обезличенного массового общения» (Новая философская энциклопедия, 2001).
Философы признают, что диалог не возникает сам по себе, а требует некоторых усилий: по мнению С.Л. Франка, между взглядом на неживой, безучастный к нам объект, и на активного субъекта есть большая разница: второй как бы «вторгается в нас, приводит в напряжение, смущение» (Демидов, 1999). Он
выделяет две формы отношений «я-ты». Для первой формы характерно восприятие
«ты» как угрожающего, чужеродного, того, что вроде не является «я», но претендует быть тем же, требует себе места. Эта форма отношений связана с тревогой, страхом уничтожения, агрессией. Такое состояние описано и Р. Лэнгом и связано с резким возрастанием онтологической тревоги, справиться с которой не позволяет дефицитарность средств саморегуляции. «Если человек переживает другого как обладающего свободной волей, – пишет Р.Д. Лэнг, – он беззащитен и перед возможностью переживать самого себя как объект его переживания, и тем самым ощущение собственной субъективности исчезает… Превращая в своих глазах другую личность в вещь, разрушая ее, человек лишает другого сил раздавить его. Истощая его личностную жизненность, то есть рассматривая его скорее как часть механизма, а не как человека, он уменьшает для себя риск того, что эта жизненность либо засосет его, ворвется в его собственную пустоту, либо превратит его в простой придаток» (Лэнг, 1995, с. 48).
Вторая форма, напротив, признает таинственность, непроницаемость «ты», но тайна эта перестает пугать, а вызывает интерес и даже радость. Именно во второй форме возможно эмпатическое, сопереживающее отношение к Другому и его познание. При этом в рамках одних отношений «я-ты» обе этих формы могут иметь место, сменяя друг друга. Франк также подчеркивает важность столкновения с другой реальностью – как условие оформления границ «я», уменьшения неопределенности.
Эту же мысль развивал М. Бубер в концепции «диалогического персонализма»: «Я» не существует без соотнесенности с «Ты» или «Оно», но только отношения с «Ты» могут полностью раскрыть «Я». Отношения с «Ты» не предполагают никакого обладания, которое возможно с «Оно». Отношения «Я-Оно» лежат в основе познания, приращения опыта, тогда как отношения с «Ты» не служат этой цели. Так, если объектом познания выступает человек, он перестает быть «Ты» и превращается в «Он» или «Она» (Бубер, 1995).
В познании некоторая степень овеществления неизбежна: А. Шюц описывая повседневное мышление, полагает, что обычно люди склонны «преодолевать различия индивидуальных перспектив», допуская их взаимозаменяемость. Как
будто мое «здесь» и его «там» можно поменять местами без изменения смысла, да и различия перспектив, порождаемые нашими уникальными биографическими ситуациями, несущественны с точки зрения наличных целей любого из нас (совпадение систем релевантности).
По мнению Шюца, познание Другого в силу недоступности его внутреннего мира прямому наблюдения возможно через конструирование некоторых типичных форм мотивов, установок и черт личности (своеобразных «ярлыков»). Фрагментация образа Другого ведет к «самотипизации», то есть к фрагментированию и типизации собственного Я. При этом поведение приобретает клишированные заданные рамки: я как потребитель, я как пациент, я как прохожий и т.д. (Шюц, 1988).
Научный подход к изучению человека тем более предполагает классификацию, выделение общих черт, неизбежно лишающих каждого конкретного человека его индивидуальности. Шюц полагает, что «нам никогда не удастся «схватить» индивидуальность человека в его уникальной биографической ситуации». Понимание другого всегда приблизительно, как-то соотнесено с уже известным нам «типом». Степень приблизительности понимания зависит не только от задачи взаимодействия, но и от степени когнитивной дифференцированности.
Важность языка описания реальности Другого ярко продемонстрировала Х. Арендт в книге, посвященной судебному процессу над Эйхманом. С ее точки зрения, совершение тех преступлений, в которых он был обвинен, стало возможно, во- первых, благодаря особому дефициту восприятия – чрезвычайной узости его позиции – он буквально был неспособен взглянуть на происходящее глазами других; и во-вторых, с помощью подмены аффективно заряженных слов на формальные, клишированные лозунги и бюрократические формулы. Эта подмена, манипуляция с языком, стала фактически стилем мышления Эйхмана: как отмечает Арендт, его высказывания были чрезвычайно ригидны, он не мог переформулировать свои
«мысли» даже для достижения взаимопонимания с судьями (Арендт, 2008).
Диалогическое, неманипулятивное общение требует от человека душевных усилий, достаточной степени сформированности и зрелости самоидентичности, устойчивых ресурсов саморегуляции, в том числе нравственного ее уровня.
Формирование целостного образа Другого и представления о нем как об уникальной личности опирается на целый ряд психологических характеристик, в числе которых: когнитивная дифференцированность и гибкость – как черты когнитивного стиля, рефлексия – как направленность на самопознание и познание другого человека, развитый эмоциональный словарь. Таким образом, уровень развития метакогнитивных способностей и возможностей саморегуляции играет важную роль в организации неманипулятивной коммуникации и служит фактором, снижающим вероятность экстремальных форм манипуляции – суицидальных попыток.
§1.3. Психологическое понимание манипуляции
§ 1.3.1. Понятие манипуляции
Определение границ понятия «манипуляция» необходимо для выделения ее сущностных черт, по которым можно судить о принадлежности к ней разных форм коммуникации – суицидальных попыток, в том числе. В научной литературе подчеркивают различные аспекты манипуляции. Например, деструктивность:
«наличие обмана и разрушительность в результате коммуникации – определяющие характеристики феномена манипуляции индивидом или обществом» (Дружинин, 2005, с. 12). Или непрямой характер, оснащенность специальными средствами и стратегиями: манипуляция — это скрытое психологическое воздействие, искусное исполнение которого вызывает у другого человека намерения, несовпадающие с его собственными желаниями (Доценко, 2003; Шостром, 2008). Оксфордский словарь указывает на специфическое качество манипулятивных действий: это контроль или влияние (на ситуацию или человека), осуществляемое изощренным, нечестным (бессовестным) способом (см. Oxford Dictionaries: http://oxforddictionaries.com/definition/english/manipulation) (Соколова, Иванищук, 2013a).
Также разнообразны и теоретические модели манипуляции, представленные в виде игр, семейных сценариев, парадоксальной коммуникации, технологий воздействия на массовое сознание (Аронсон, Пратканис, 2003; Берн, 1999; Вацлавик, Бивин, Джексон, 2000; Шмидт, 2006).
П. Вацлавик в рамках системной теории коммуникации также дал определение манипуляции: это такой способ взаимодействия, в котором прагматический эффект (т.е. воздействие на партнера) приобретает статус самоцели (Вацлавик и др., 2000). Многие авторы выделяют сознательность манипуляции: согласно Хамильтону, это умышленное воздействие или контроль над поведением другого ради собственной выгоды с помощью обаяния, убеждения, соблазнения, обмана, насилия или индуцирования вины (Hamilton, Decker, Rumbaut, 1986).
Обобщенное представление о манипуляции включает желание контролировать других людей, вынуждая их удовлетворять определенные потребности манипулятора. Способы этого «принуждения» могут быть различны, но все они игнорируют чувства другого и его субъектность, обращаясь к нему как к объекту, выполняющему некоторую функцию, и, таким образом, деструктивны для доверительных партнерских отношений. Важной особенностью манипуляции является ригидность, негибкость способов коммуникации: человек вовлекает другого в жестко определенный – функциональный – способ взаимодействия, лишая его возможности проявить спонтанность (Абульханова-Славская, 1991).
Манипуляция, с одной стороны, как поведение реализует некоторые потребности человека, критерием для различения которых может выступать уровень произвольности, и имеет, таким образом, регуляторный смысл. Парасуицид также может рассматриваться также на разных уровнях: не только как произвольное действие с определенной целью, но и бессознательная манипуляция. С другой стороны, манипуляция встроена в коммуникативное пространство, и, во-первых, имеет определенные прагматические эффекты (исследованию которых посвящены работы о метакоммуникации), а во-вторых, опирается на процессы социального познания и формирования образа Я и Другого (исследования метакогнитивных способностей).
§1.3.2. Произвольная манипуляция
Произвольность манипуляции означает, что теоретически ее можно рассматривать как деятельность с определенными целями, задачами и способами саморегуляции (Зейгарник, Холмогорова, Мазур, 1989; Леонова, Кузнецова, 2009). Она отвечает определенным потребностям, среди которых контроль, власть,
социальный рост и укрепление материального положения или избежание наказания, привлечение внимания (мотивы, возможные при совершении суицидальной попытки). Осознанный выбор манипуляции как средства предполагает моральную ответственность: как использованные методы соотносятся с существующими этическими нормами, и к каким результатам впоследствии это может привести?
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
