Диссертация (1098064), страница 50
Текст из файла (страница 50)
1990; с. 101].Определенный итог развития древних этических представлений в западнойтрадиции и переход к новому мироощущению осуществляется в «Трилистникепроклятия». Разрушается мифологическое мировосприятие, и в сознаниичеловека формируются антиномии «закономерного» и «случайного», «всеобщего»и «индивидуального», «необходимости» и «свободы».
Для древнего грека Судьбабыла событием неизбежности, инакомыслие наказывалось самой природой – наличной инициативе героя, бросающего ей вызов, выстраивался сюжет античнойтрагедии, в которой Случай терпел поражение. Мифы о родовом проклятии,приводившем к гибели несколько поколений подряд, характерны для эпохиразложения героической мифологии, исторически совпадающей с процессомформирования ранних государств в Греции (II тыс.
до н. э.) [Подроб. см.: ЛосевА.Ф. 1987; с. 321–335]. Постепенно в античном обществе устанавливается строгаяиерархическая структура власти, философы осмысливают проблему идеальноймодели социума (Платон, Аристотель и др.). В средневековой Европе идея238сильной государственности с опорой на религиозные начала нравственностивыдвигается на первый план. На смену языческим богам приходит новаямифология, закрепившаяся в легендах и преданиях (в стихотворении «О нет, нестан» Анненский косвенно обращается к сюжету о Святом Граале).В трилистнике проклятие становится жестом отчаяния («Кулачишка»),означающим попытку человека претендовать на проживание индивидуальноговарианта общей судьбы, отделив часть от целого (указанное стихотворение имелоу Анненского дополнительное название – «Доля») [О вариантах заголовка см.:Анненский И.Ф.
1990; с. 571]. Физическое страдание лирического «я» итребование вариативности судьбы подчеркивается мотивом азарта, страсти,погружения в порок (фр. «hasard» переводят как «случай»; вместо слова «азарт»французы также используют слово «passion» / «страсть»).Ямб,избранныйпоэтомвкачествепоэтическойформыпервогостихотворения в трилистнике («Ямбы»), известен с античности (Архилох,«Эподы»Горация)иподразумеваетобращениеавтораксодержаниюпреимущественно обличительного характера, нередко социальной проблематики.Игральные карты становятся фактом жизни европейца в XIV–XV веках, повремени это совпадает с установлением сильной государственной власти встранах Европы. В игре такие понятия, как «счастье» и «удача», мыслились не какреализация непреложных законов, а как непредсказуемое нарушение правил.О, как я чувствую накопленное бремяОтравленных ночей и грязно-бледных дней!Вы, карты, есть ли что в одно и то же времяПриманчивее вас, пошлее и страшней!Вы страшны нежностью похмелья, и науке,Любви, поэзии – всему вас предпочтут.Какие подлые не пожимал я руки,Не соглашался с чем?..
Скорей! Колоды ждут…Зеленое сукно – цвет малахитов тины <…> [Анненский И.Ф. 1990; с. 102].Мотив исхода игры, вероятно, выражает переживание до последней каплиисчерпавшей себя, но еще не вполне угасшей надежды человека на удачный239жребий. Внутренний голос подсказывает, что конец близок, однако игрок ещенадеетсясорвать«Сентиментальноекуш.Впрозаическомвоспоминание»творческийстихотворениипорывгерояАнненскогопредваряетсяследующим замечанием: «Человеку целую ночь напролет били карты, а бледнаяулыбка все не сходит с его губ, и все еще надеется он угадать свое счастье вбыстромелькающем крапе колод, не замечая даже ядовито-зеленой улыбкинаступившего рассвета» [Анненский И.Ф.
1990; с. 215]. В последней строфе«Ямбов» автор (по закону жанра) пророчески взывает к сознанию людей,втянувшихся в бесконечную игру иллюзий. Образы гильотины и «каменногомешка» (ублиет – от фр. глаг. «забывать» – подземная тюрьма в средневековыхзамках, в виде колодца с дверью наверху, куда сбрасывали осужденных наголодную смерть или пожизненное заключение) ставят под сомнение идеалвсеобщего блага.Подумай: жертву накануне гильотиныДурманят картами и в каменном мешке [Анненский И.Ф. 1990; с. 102].Место верховного земного бога в западноевропейской социальной иерархиизанял король, над ним – представитель духовной власти (папа).
Имели силусословные и профессиональные системы ценностей, так что любой человекоказывался привязан мыслью и действием к заданному ему жизненному ритму.Вероятно, именно поэтому концептуально значимым в «Трилистнике проклятия»становится образ колоды карт, из которой в первом стихотворении Анненскийвысвечивает червового туза («Весь в пепле туз червей на сломанном мелке»), а втретьем – валета, бросающего вызов даме и королю.О бессилии обычного человека вмешаться в ход социально-историческихсобытий, изменить систему ценностей, об обманчивости идеи спасения вдомашнем уюте – стихотворение «Кулачишка».
В названии заключен двоякийсмысл. Во-первых, голос лирического «я» может принадлежать зажиточномугорожанину-кулаку, всю жизнь копившему добро и живущему по заведеннымправилам. По описанию обстановки, в которой прошла жизнь героя, мы можемпредположить, что Анненский говорит о трактире (тем более что в стихотворении240«Трактир жизни» из «Тихих песен» образ уже был наделен автором обличающеобобщающим значением).Цвести средь немолчного адаТо грузных, то гулких шагов,И стонущих блоков, и чада,И стука бильярдных шаров [Анненский И.Ф.
1990; с. 102].Во-вторых, «кулачишка» – это жест героя, его безнадежная попытказамахнуться на Судьбу. Неразрешимость ситуации человеческого противостоянияподчеркивается жалким, безобразным исходом жизненного цикла. Думается,трагикомическое положение «маленького человека» в стихотворении не может невызвать ассоциацию с образом Евгения из «Медного всадника» Пушкина.Анненский предлагает иной, чем в мечтах и реальности молодого жениха, итогсудьбы своего героя (нет ни семейной идиллии, ни высокого безумия).Скормить Помыканьям и ЗлобамИ сердце, и силы дотла –Чтоб дочь за глазетовым гробом,Горбатая, с зонтиком шла [Анненский И.Ф.
1990; с. 102].В мотиве и образе маскарада Анненский выражает все тот же порывчеловека освободиться от общественного дурмана, по-своему задуматься осоотношении блага и порока («О нет, не стан»). В отличие от предыдущегостихотворения героем здесь является представитель более высокого сословия –аристократ, кавалер, рыцарь. В статье «Трагедия Ипполита и Федры» Анненскийписал о еврипидовских героях старого и нового склада: «<…> Но человеку, укоторого религиозное чувство покоится на традиционном страхе передзагадочными владыками мира, не суждено ни понять, ни убедить того, которыйсам, в силу нравственных побуждений создает себе религию. Для старикаКиприду надо чтить, потому что ее особенно чтут все люди; для Ипполита же еенельзя чтить, если сознательно чтишь Артемиду.
Традиция и сознание в областирелигии – непримиримые враги <…>» [Анненский И.Ф. 1979; с. 384].Представлениялирического«я»олюбвиирелигииявляютсяболееизощренными, отравленными влиянием искусства и наук: если в сознании241трактирщика возникает образ смерти из народной мифологии («Любиться, покаполосою / Кровавой не вспыхнул восток, / Часочек, покуда с косою / Не сладилсябелый платок») и сомнение в общепринятом жизненном итоге – продолжениирода; то кавалер грезит «звуками Парсифаля» из одноименной оперы Вагнера(1882) и представляет «Тень, и Смерть над маской короля». Он, как ИпполитЕврипида, «адепт новой веры».
Вероятно, в связи с мотивами маскарада ифатализмаАнненскийвводитвстихотворениеаллюзиинатворчествоЛермонтова, о котором писал: «Риск, безумная страсть к наживе, трагедии напочве кровных уз, – все эти конфликты родятся у Лермонтова около красоты. Унего она – одно из осложнений жизни, одна из помех для свободной души»[Анненский И.Ф. 1979; с. 132].Оставь меня. Мне ложе стелет Скука.Зачем мне рай, которым грезят все?А если грязь и низость – только мукаПо где-то там сияющей красе… [Анненский И.Ф.
1990; с. 103].В связи с мотивом духовного томления и погруженности человека в порок(«грязь и низость») также важна связь стихотворения со «Сценой из Фауста»Пушкина. Скука у Анненского венчает собой такие страсти, как азарт исребролюбие, ее экзистенциальную природу для человека как раз и раскрываетпушкинский Мефистофель:Что делать, Фауст?Таков вам положен предел,Его ж никто не преступает.Вся тварь разумная скучает:Иной от лени, тот от дел;Кто верит, кто утратил веру;Тот насладиться не успел,Тот насладился через меру,И всяк зевает да живет –И всех вас гроб, зевая, ждет.Зевай и ты [Пушкин А.С. 1977; с.
253].242Итак, «Трилистник проклятия» является одним из самых напряженных в«Кипарисовом ларце». Анненский размыкает границу образов не только за счетподключенияисторико-культурногоилитературногоконтекстов(карты,гильотина, трактир, маскарад, Парсифаль), но и посредством семантизацииформы на уровне жанра, ритма, языкового плана выражения (варьирование формчисла личных местоимений; употребление двусоставных и неопределенноличных односоставных предложений; личных и инфинитивных глагольных форм;определительного местоимения «весь»; уменьшительного суффикса в слове«кулачишка»).
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
