Хрестоматия (946970), страница 19

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 19)

ззо

из него. Земля с живущим на ней человеком стала вращаться вокруг солнца, в то время как весь мир должен был бы вращаться вокруг человека и его земли и через человека получать свет, через живущий внутри его Логос. Утеряв свою солнечность, человек впал в солн­цепоклонство и огнепоклонство, сделал себе бога из внешнего солнца...

Жизненные результаты ограниченности святоотеческой антро­пологии чувствовались на протяжении Средних веков как на Западе, так и на Востоке. Святоотеческое сознание, исключительно запол­ненное тайной искупления, в периоде негероическом сказалось принижением человека и подавлением его творческой мощи... Мистический опыт должен быть личен, и за его результатами нельзя следовать извне. В Средние века все антропологическое было языческое, а не христианское. На Востоке антропологическое было совсем задавлено; на Западе оно получило выражение и развитие, но этот западный антропологизм и придал католичеству ярко выраженную форму языко-христианства. Христианская стихия католичества не заключала в себе антропологического откровения, и только в языческой его стихии была антропология, но внехристианская, римская или варварская. Идея рыцарской чести заключала в себе великую антропологическую правду о личности, но правду, чуждую сознанию святоотеческому...

Нераскрытость антропологической истины в христианстве привела к возникновению антропологии гуманистической, создан­ной по произвольному почину самого человека и в формальной реакции против религиозного сознания Средних веков. Антропо­логическое сознание гуманизма зарождается в эпоху Возрождения и развивается в Новые времена до XX века, когда достигает своей вершины и выявляет свои пределы. Гуманизм поставил антропо­логическую проблему и дал ход человеку и его силам. Но в эпоху Возрождения микрокосмичность человека сознавали только мистики, подобные Пико делла Мирандоллю, который говорил: "Человек есть соединительная связь всей природы и как бы эс­сенция, составленная из всех ее соков. Поэтому, кто познает себя, познает в себе все". Преобладающее и побеждающее гуманистичес­кое сознание освобождало и утверждало природного человека, утерявшего свою микрокосмичность и свою царственность. Гуманизм утверждает антропоцентризм субъективно-психологи­ческий, а не объективно-космический. Человек остается сам с собой, со своими ограниченными человеческими силами, связан­ными лишь с природной необходимостью. Человек должен был пройти через богооставленность. Гуманизм — необходимый опыт человечества. Человек должен был быть отпущен на свободу в природный мир, и человеческая жизнь должна была быть секу­ляризована. Человек как необходимая часть природного мира захо-

331

тел свободы и самостоятельности, субъективно и произвольно поставил себя целью в природе. Гуманизм и есть идеология природ­ного, зависимого человека. В гуманизме чувствуется это восстание рабов, плебейство духа. Гуманистическое сознание не хочет знать высокого происхождения человека и высокого его назначения... Гуманизм с роковой неизбежностью приводит в XIX веке к позитивизму, к принудительному водворению человека на ограниченную территорию данного природного мира. Гуманис­тический позитивизм хочет покончить с сознанием принадлежности человека к двум мирам. Нет другого мира, и человек целиком принадлежит к этому единому миру и в нем должен искать себе счастья. Но в этом мире человек раб необходимости, бесконечно малая часть огромного механизма природы. Натурализм и позитивизм окончательно принижают человека, отрицают человека, ибо пучок восприятий, смена ощущений, дробная часть круговорота природы — не есть человек. В позитивизме исчезает та правда гуманизма эпохи Возрождения, которая связана была с возро­ждением античности как человеческой ценности. Гуманизм пере­рождается в антигуманизм, он отрицает человека...

В XIX веке гуманизм принял форму религии человечества. Антропологизм Л. Фейербаха и позитивизм О. Конта — фило­софские вершины гуманистического сознания. Стиль гуманизма эпохи Возрождения очень мало походит на стиль гуманизма XIX века, но в первом было уже заложено семя второго. Гуманизм Возрождения еще двойствен, в нем жили две души. Гуманизм XIX века гораздо более монистический, в нем окончательно побеждает душа рациональная и позитивистическая. Пафос всякого гуманизма — утверждение человека как высшего и окончательного, как бога, отвержение сверхчеловеческого. Но лишь только отвергается Бог и обоготворяется человек, человек падает ниже человеческого, ибо человек стоит на высоте лишь как образ и подобие высшего божественного бытия, он подлинно человек, когда он сыновей Богу... Гуманизм отверг сыновность человека — отказался от его происхождения; отверг свободу человека и вину его — отказался от достоинства человека. Все трудное, проблематическое и трагическое в человеке захотел упразднить гуманизм, чтобы лучше устроить человека на земле, чтобы сделать его счастливым. Но благоустрой­ство и благоденствие человека на земле, отворачивающееся от неискоренимого трагизма человеческой жизни, есть отрицание человека как существа, принадлежащего к двум мирам, как сопричастника не только природного царства необходимости, но и сверхприродного царства свободы...

Кризис гуманистической антропологии завершился в Фр. Ниц­ше —величайшем явлении новой истории. Ницше искупи­тельная жертва за грехи новых времен, жертва гуманистического

сознания. После Ницше, после дела его и судьбы его гуманизм уже невозможен, навеки преодолен. "Заратустра" —величайшая чело­веческая книга без благодати. То, что выше "Заратустры", то было по благодати свыше. "Заратустра" —творение покинутого, предос­тавленного себе человека. И никогда человек, предоставленный собственным силам, не подымался выше. Кризис гуманизма в последнем пределе своем должен был привести к идее сверхчело­века, к преодолению человека и человеческого. Для Ницше пос­ледняя ценность не человеческая, а сверхчеловеческая, т.е. гуманизм преодолен им. Человек для него — стыд и боль, человек должен быть преодолен, человек должен прийти к тому, что выше, чем человек, что уже сверхчеловек. В Ницше гуманизм побеждает не сверху, благодатно, а снизу, собственными силами человека — и в этом великий подвиг Ницше. Ницше—предтеча новой религиозной антропологии. Через Ницше новое человечество пере­ходит от безбожного гуманизма к гуманизму божественному, ан­тропологии христианской. Ницше—инстинктивный, лишенный еще Логоса, пророк религиозного возрождения Запада. Ненависть Заратустры к последнему человеку, изобретшему счастье, есть свя­щенная ненависть к унизительной лжи гуманизма. Заратустра про­поведует творчество, а не счастье, он зовет к подъему на горы, а не к блаженству на равнине. Гуманизм—равнина, гуманизм не выносит гор. Ницше почуял, как никто еще и никогда на протя­жении всей истории, творческое призвание человека, которого не сознавала ни антропология святоотеческая, ни антропология гуманистическая. Он проклял добрых и справедливых за то, что они ненавидят творящих. Муку Ницше мы должны разделить, она насквозь религиозна. И ответственность за судьбу его должны принять на себя...

Бердяев Н. А. Смысл творчества //НА. Бердяев. Философия свободы. Смысл творчества. М., 1989. С. 293—323.

В. Иванов

О границах искусства II

Брать и давать —в обмене этих двух энергий состоит жизнь. В духовной жизни и деятельности им соответствуют восхождение и нисхождение. Общею формулою духовной жизни, понятой как рост личности, можно принимать слова Гете: "к бытию высочайшему стремиться непрестанно". Кто останавливается, сказав мгновению "постой",— падает. Падение по отношению к духовному пути — отрицательная ценность; напротив, положительны как восхож­дение, так и нисхождение. Восхождение — рост, обусловленный питанием, укрепление, требующее некоего поглощения чужих до­толе энергий: оно стоит под знаком "брать".

Восхождение нормально; оно человечно. Его смирение — в предпосылке алкания и несовершенства; гордость его — в упреж­дении наличных возможностей будущих осуществлений. Нисхож­дение, напротив, не следует духовной норме, а ищет или разрушить ее и стать хаотическим, или сотворить ее и стать нормативным; оно может быть звериным или божественным, или, наконец, в чисто человеческой его форме,—в отказе от достигнутого; его гордость — в расточении, в возврате от наличных осуществлений к новым возможностям пройденного пути.

Восхождение есть закон самосохранения в его динамическом аспекте, могущий обернуться при этом нарушении своего естест­венного статизма в саморазрушение. Нисхождение есть закон са­моразрушения, остановленный в своем действии статическим моментом, кристаллическое отложение в личности, грозящее ей окаменением. В общем, восхождение есть накопление сил, нисхож­дение— их излучение. Духовное ученичество, как таковое, не

334

мджет быть непрерывным восхождением; но целостность жизни требует равно восхождения и нисхождения. Опасность и дерзно­вение присущи тому и другому движению; но большая опасность и болыдее дерзновение в нисхождении, а не в восхождении. Зато оно, право- и истинное,—и жертвеннее, и благодатнее...

Мы переживаем восприятие красоты, когда угадываем в круге данного явления некий первоначальный дуализм и в то же время созерцав конечное преодоление этой лишь аналитически различа­емой двойственности в совершенном синтетическом единстве; причем элементами преодолеваемого дуализма являются сущности или энергии, соотносящиеся как вещественный субстрат и образу­ющие начало. Такое определение предполагает образующее начало активным, вещественный же субстрат не пассивным только, но и пластическим, в смысле как способности, так и внутренней готов­ности, в силу самой природы своей, принять не извне поверхностно налагаемую, но как бы внутренне проникающую его форму. Восприятие прекрасного разрушается впечатлением совершаемого насилия над вещественным субстратом: произведение искусства хочет подражать природе, формы которой суть откровения внут­ренних процессов органической жизни, так что прав Гете, говоря: "Вовне дано то, что есть внутри". Поэтому восприятие прекрасного есть восприятие жизненного, и художественное произведение, прав­да, может производить впечатление величайшей неподвижности, подобно кристаллу, который есть, однако, застывшая жизнь, но не впечатление мертвенности или изначального отсутствия жизни; в этом последнем случае было бы перед нами механическое изделие, а не "создание" или "творение", каковым словом мы и знаменуем аналогию между делом художника и организмом природным.

Следствием из вышесказанного является, например, эстети­чески глубоко оправданное требование, чтобы материал художест­венного произведения был ощутим и как бы верен себе, как бы выражал свое согласие на принятие придаваемых ему художником форм, чтобы ваятель из дерева не подражал в своей технике ваятелю из мрамора, а обрабатывал дерево особыми приемами, сообразо­ванными с растительною тканью древесных волокон. Материя оживляется в произведении искусства в той мере, в какой она утверждает себя самое, но не в состоянии косного сна, а в состоянии пробужденности до последних своих глубин, и принимает чрез то образ свободного согласия замыслам творца. Художник торжеству­ет, если он убедил нас, что мрамор хотел его резца; он естественно живет в единодушии с веществом, над которым работает, естест­венно представляет его себе живым и влюблен в него, и доверяет ему так, что не колеблется сказать ему самые сокровенные и далекие свои думы: он убежден, что вещество всегда поймет его и на все любовно ответит...

335

...Но этим согласием материи на придаваемую ей форму, радостным приятием напечатлеваемой на ней идеи и ограничива­ется ее участие в возникновении художественного произведения: материя раскрывается перед духом, но не восходит к нему, дух же к ней нисходит. Мысль художника, созерцаемая им осуществлен­ною в духе, воплощается в согласном веществе через нисхождение. Образующее начало есть начало нисходящее, как материя есть начало приемлющее. Итак, восхождению в творчестве/красоты собственно нет места. Что красота есть нисхождение, знал^ Ницше, который говорит устами Заратустры: "Когда могущество становится милостивым и нисходит в зримое, красотой зову я так0е нисхож­дение".

Итак, деятельность художника есть некое дерзновение и вместе некая жертва, ибо он, поскольку художник, должен нисходить, тогда как общий закон духовной жизни, хотящий быть жизнью поистине и в постоянно возрастающей силе, есть восхождение к бытию высочайшему. Отсюда противоречие между человеком и ху­дожником: человек должен восходить, а художник нисходить. Как разрешается это противоречие? В некоторых типах и в некоторые эпохи разрешалось и разрешается оно житейски, очень просто; можно даже сказать, что за всю новую историю, начиная с Возро­ждения, вследствие ослабления религиозности и расчленения преж­ней синтетической культуры, этот тип художнической психологии стал безусловно преобладающим. Практическое разрешение, о ко­тором мы говорим, дано в разделении, или разводе, художника и человека в творческой личности: один не знает, что делает другой. Когда же человек осведомится о художнике, а художник о человеке, чаще всего возникает на этом пути в личности непримиримый внутренний разлад, подобный тому, какой пережил когда-то Боттичелли, а у нас переживали Гоголь или Лев Толстой. Но большею частью художник, видя смысл своей жизни и ее высо­чайшие вершины в своем художестве, просто считает человека в себе низшею и потому пренебрегаемою частью своего озаренного художественным гением существа, и тогда естественно является в нем иллюзия восхождения через художество...

Характеристики

Список файлов учебной работы