79634 (763659), страница 4
Текст из файла (страница 4)
* * *
Роман «Князь Серебряный» представляет бесспорный интерес как заметная веха в становлении некоторых художественных принципов жанра исторической беллетристики в русской литературе.
В отличие от многих авторов исторических романов первой половины прошлого столетия Толстой стремился не к примитивной, поверхностной беллетризации конкретного (и, скажем прямо, очень благодарного) исторического материала, а к воссозданию того момента национальной истории, который представлялся ему зародышем исторической драмы, что впоследствии разыгрывалась на протяжении многих десятилетий. Такой момент прошлого способен глубоко взволновать настоящего художника.
В распоряжении писателя был обширный фактический материал, который он подверг тщательному отбору, группировке и тонкой обработке. Толстой стремился к такой художественной организации этого материала, чтобы основные мысли и идейные посылки автора, безусловное нравственное осуждение Грозного и его деспотизма стали не просто понятны читателю, но были художественно доказаны. Человеческая искренность и гражданская взволнованность писателя подкупают читателя. Автор не вещает свысока, не выносит безапелляционных приговоров, не декларирует - он размышляет вместе с читателем и вместе с ним ищет ответ на свои вопросы. Пылкая авторская заинтересованность, сквозящая буквально из каждой строки произведения, - один из неотъемлемых признаков настоящей литературы.
Толстой возражал против начетнического, буквального следования историческим фактам в художественном произведении. Писатель, настойчиво выдвигавший тезис преобладания психологического начала над документально-событийным, считал, что правда жизни, внутренняя логика художественного образа нередко вынуждают к смещению исторических фактов. Право на вымысел, тезис свободы творческого обращения художника с материалом он отстаивал как важнейшие принципы своего эстетического кодекса. Эта авторская тенденция ощущается в романе очень явственно. Во многих случаях писатель из соображений чисто художественных намеренно идет на «сгущение событий», уплотняет факты, происходившие на самом деле на протяжении ряда лет, в те два месяца, которые охвачены в романе. Так, например: опала митрополита Филиппа Колычева относится не к 1565 году, когда происходит действие романа, а к 1568-му; убийство Колычева Малютой - к декабрю 1569 года. Ни А. Вяземский, ни Басмановы не были казнены; опала их относится к 1570 году и была связана с «новгородской изменой». Ни Борис Годунов (которому в 1565 г. было всего тринадцать лет от роду), ни одиннадцатилетний царевич Иван Иванович, естественно, не могли в этот период играть ту роль, которая приписана им в романе; в частности, Годунов впервые упоминается в документах лишь в 1567 году - тогда же, кстати, когда впервые встречается Малюта...
Столь же смело идет Толстой на объединение в едином действии подлинных исторических персонажей как с персонажами, за которыми угадывается какой-либо конкретный исторический прототип, так и с персонажами вымышленными.
«Сгущены» и несколько схематизированы в романе образы опричников. Вяземский наделен поверхностным «бурно-мелодраматическим» (как писал один критик) характером; образ Малюты написан одной черной краской и не идет дальше традиционного типа злодея, поселившегося в исторических романах задолго до «Князя Серебряного». Молодой Басманов, хотя и вылеплен автором более рельефно, чем другие" опричники, тоже оказывается лишенным цельного характера.
По своей архитектонике роман очень емок; несколько различных сюжетных линий развиваются как бы независимо одна от другой и в то же время все сходятся в единое действие. Толстой проявил себя незаурядным мастером ритмического построения: главы, внутренне очень напряженные, сменяются плавными, спокойными по тону; сюжетные линии, насыщенные энергичным действием, чередуются с другими линиями, такого действия лишенными Фабула умело нагнетается, и 20-я глава, средняя по положению в романе, является в то же время кульминационной по содержанию и наибольшей по объему; в ней удачно объединен такой разнородный материал, как допрос Серебряного в темнице, спор Малюты и Годунова, сцена соколиной охоты, встреча царя со слепцами, исповедь разбойника Коршуна.
Несколько нарушает стройную архитектонику романа последняя, 40-я глава, которая не только по времени (через «семнадцать тяжелых лет»), но и по содержанию выпадает из общей ткани произведения, лишена органической связи с предыдущим.
В стиле романа сочетаются романтический и реалистический элементы, но реалистическая тенденция явно преобладает, а эпизоды, решенные в романтическом ключе, являются наиболее слабыми: в них есть отзвуки сентиментальной мелодрамы, излишняя театральная декоративность («оперное платье», по словам А. П. Чехова). Таковы, например, главы, раскрывающие взаимоотношения Серебряного с Еленой и Максимом Скуратовым. В ряде мест встречаются следы фальшивой романтической архаики, столь распространенной в русском историческом романе на заре его становления («Запылала радость в груди Серебряного Взыграло его сердце и забилось любовью к свободе и к жизни. Запестрели в его мыслях и леса, и поля, и новые славные битвы, и явился ему, как солнце, светлый образ Елены»).
Значительно сильнее автор там, где он подчиняет повествование реалистической тенденции. Это одна из важных художественных особенностей «Князя Серебряного», и сказывается она, в частности, в том тщательном внимании, с которым писатель отнесся к бытовым подробностям, к воссозданию реальной исторической обстановки во всей ее своеобразной красочности.
С каким знанием, как интересно и «вкусно» описывается в романе утварь, одежда, парадное конское убранство, вооружение, распространенное на Руси в XVI веке (гл. 8, 15, 36); как красочна и до осязаемости убедительна сцена царского пира; иногда автора даже можно упрекнуть в щеголянии бытовыми подробностями, в перегрузке текста этим материалом. Недаром некоторые критики видели в этом нарушение принципов жанра и склонны были рассматривать «Князя Серебряного»» как историко-бытовой роман.
Удачно разработан в романе и этнографический элемент, многогранно представленный в сценах крестьянского праздника в селе Медведевке (гл. 1) и «поцелуйного обряда» в доме Морозова (гл. 15), в образе мельника-колдуна (гл. 3, 17, 18). В главах 5, 14, 23 использован народные песни, великолепно вплетенные в ткань повествования, глава 21 почти целиком построена на фольклорном материале.
В романе немало образцов первоклассной прозы - описание дороги в Александрову слободу и царского дворца в слободе (гл. 7), описание ночного леса (гл. 16), сцена соколиной охоты (гл. 20) и т. п. Очень эффектна сцена с призраками жертв Ивана IV (гл. 11), напоминающая знаменитую сцену на Босуортском поле в V акте «Ричарда III» Шекспира.
Важную роль в художественной ткани романа играют лирические отступления, к которым примыкают авторские предисловие и заключение. В этих отступлениях развивается тема родины, родной природы, воспевается ее красота. Каждое из этих лирических отступлений (о русской песне в гл 2-й, о родине и ее прошлом в главах 14 и 20-й, о русской природе в гл 22-й) является образцом великолепной художественной прозы и связывает роман с лирической поэзией Толстого, проникнутой теми же мотивами.
В языке романа, почти свободном от архаизмов, заметна тяга автора к эпической фольклорной традиции; целый ряд эпизодов написан языком героических былин (рассказ Перстня о Ермаке в гл. 13, сцена на Поганой луже в гл. 14, эпизод смертельного ранения Максима в гл. 26 и т. д.).
Нельзя не отметить, что как в изображении народа в романе заметно влияние пушкинской «Капитанской дочки», так же явно и влияние романтического строя лермонтовской «Песни про купца Калашникова» на отдельные художественно-стилевые особенности «Князя Серебряного».
Таковы некоторые художественные особенности романа Толстого, указывающие на его связь с традициями и тенденциями русской литературы 60-х годов прошлого столетия и делающие «Князя Серебряного» заметным произведением отечественной прозы.
* * *
Многими, нередко очень тонкими и трудноуловимыми факторами определяется судьба произведений искусства, их значение для современников и потомства. Важнейшие среди этих факторов - подлинная художественность и верность жизненной правде, а не погоня за злободневным правдоподобием и ароматной исторической «экзотикой».
Процесс формирования жанра исторического романа в русской литературе тесно связан со всем ходом общественного развития. Крупнейшие произведения исторической беллетристики, такие, как «Арап Петра Великого» (1827) и «Капитанская дочка» (1836) Пушкина, «Тарас Бульба» Н. В. Гоголя (1835), а также «Юрий Милославский» М. Н. Загоскина (1829) и романы И. И. Лажечникова «Последний новик» (1833), «Ледяной дом» (1835) и «Басурман» (1838), высоко оценивал Белинский, считавший их «фактами эстетического и нравственного образования русского общества», - произведениями, в которых «история как наука сливается с искусством». Но после подъема русского исторического романа в 30-е годы наступает упадок жанра: в произведениях исторической беллетристики 1840-1850-х годов утверждается реакционная псевдопатриотическая теория официальной «народности».
«Князь Серебряный» появился на свет тогда, когда Л. Н. Толстой уже приступил к работе над «Войной и миром» приближался новый могучий подъем русского исторического романа. «Князь Серебряный» относился еще к эпохе, предшествовавшей этому подъему, - он восходит в основном к дворянской исторической концепции и к художественным традициям Загоскина и Лажечникова: социальная коллизия в романе едва намечена, образ народа в нем почти не раскрыт.
И все же роман Толстого явился выдающимся произведением русской исторической беллетристики конца 50-х - начала 60-х годов прошлого века. Он сыграл заметную роль в подготовке условий, определивших переход исторического романа в новое качество.
Критика 1860-х годов отрицала за «Князем Серебряным» какие-либо достоинства Но вопреки этому безапелляционному приговору, роман сразу по выходе в свет приобрел широчайшую популярность, особенно (как это отмечал сам автор в 1874 г.) у «представителей низших классов»17. Демократический читатель явственно услышал в «Князе Серебряном» отзвук современных проблем, ощутил и высокую гражданственность, и животрепещущее нравственное содержание романа. Неиссякающий интерес демократического читателя к «Князю Серебряному» очень злил критику, которая сперва обвиняла читающую публику в «дурном вкусе», а позднее писала (на страницах реакционного «Голоса» в 1876 г.): «Можно любить простолюдина, можно сочувствовать его суровой доле, но едва ли можно видеть в нем литературного судью...»18. Вот, оказывается, какие страсти, имевшие явный политический оттенок, возбуждал роман Толстого.
Более семидесяти раз издавался «Князь Серебряный» в полном объеме и в сокращенной переработке для юношества и для «народного чтения», инсценировался и даже использовался для оперных либретто. Ни один из позднейших русских исторических беллетристов, писавших об эпохе Ивана IV, не мог пройти мимо романа Толстого и не учитывать того влияния, которое оказывал он на читателей, особенно на молодежь. «Князь Серебряный» сыграл определенную роль в нравственном воспитании ряда поколений, в формировании их живого представления о прошлом, их «чувства истории» - одного из великих гражданских чувств, которые не возникают сами по себе, а вырабатываются и развиваются в раздумьях о «дне нынешнем и дне минувшем», укрепляются с приобретением знания и жизненного опыта.
Читая сегодня роман Толстого, мы понимаем и дворянскую ограниченность мировоззрения писателя, и видим его ошибки в оценке исторических событий и персонажей, и ощущаем наивность отдельных образов. В нашем распоряжении - значительный объем современных научных знаний об эпохе Ивана IV - несравнимый с тем, который был в распоряжении писателя.
И несмотря на это, «Князь Серебряный» сегодня привлекает и волнует нас. Привлекает эпичностью и занимательностью сюжета и богатством бытовых красок. Волнует страстностью авторского суда над злом, калечащим души и разъединяющим людей. Мы разделяем произносимый всем содержанием романа суровый приговор деспотизму и коварству, раболепству и лицемерию, гибельному равнодушию к творящемуся вокруг злу.
Нас привлекает гражданская искренность писателя, его гуманизм, его взволнованные раздумья о прошлом и настоящем. Нас волнует встреча с героями романа - пусть несколько наивными и все же своеобразными личностями, которые в своих размышлениях, поступках и столкновениях раскрывают «физиономию» той далекой, но бурной и сложной эпохи, в которую они жили.
Мы, люди 70-х годов XX века, живем в эпоху небывалого ускорения ритма мировой истории, ошеломляющей динамики событий, бешеного натиска могучей техники. Мы сами еще не освоились в этом потоке, и нам подчас кажется, что изменился сам характер исторического процесса.
Но масштабы мира изменяются значительно медленнее, чем мы это себе внушаем. И прошлое часто оборачивается современностью, требуя пристального внимания к своим давним и совсем недавним урокам. Жизнь во все эпохи была полна острых противоречий, бурных взлетов и спадов, «смутных времен», и история представляет нам такие деяния и личности, такие явления и характеры, которые и через много веков способны потрясать человечество, вызывать страстные споры и подчас приобретать очень современное звучание, становиться инструментом познания настоящего.
Автор «Князя Серебряного», воскрешая в романе события давно минувших веков, смог почувствовать, найти в этом минувшем то, что оказалось способным преодолеть строгие рамки хронологии и волновать иные поколения, став для них помощником в решении гражданских вопросов, выдвигаемых новой эпохой.
Это и делает для нас встречу с героями «Князя Серебряного» интересной и поучительной.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
