79634 (763659), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

Правитель, крепко держащий железную руку на кормиле государства, просвещенный монарх, талантливый публицист - и одновременно одинокий, не по годам дряхлый, болезненно подозрительный и глубоко несчастный человек...

Даже самому буйному воображению трудно совладать с многогранностью этой натуры. И каждый, кто писал о Грозном, имел в поле зрения главным образом какую-то одну сторону его характера. Поэтому одни прославляли царя чуть ли не как сверхчеловека, оправдывая его жестокость государственной целесообразностью, воспевая его редкий ум, силу воли, политическую и человеческую страстность. Одновременно другие авторы сравнивали Ивана Грозного с кровавыми властителями - Нероном, Людовиком XI, Филиппом II, считали его тираном, зверем, ничтожеством, который сам придумывал все измены как повод для утоления своей нечеловеческой жестокости кровью невинных жертв.

Трудно назвать эпоху, которая бы осталась равнодушной к личности и делам Грозного. В русской историографии мы находим целую коллекцию разноречивых мнений и оценок.

Дворянская историческая школа, провозглашая устами крупнейшего своего представителя Н. М. Карамзина «необходимость самовластья», не могла примириться не столько с жестокостью Ивана IV, сколько с антибоярской, антиаристократической направленностью его деятельности. Славянофилы же считали, что то была эпоха идиллически спокойная и мирная, когда царь и народ находились в трогательном единодушии, а измена существовала лишь в больном воображении царя.

Представители русской революционной демократии, подчеркивая в целом преобразовательный характер деятельности Ивана IV, отмечали, что исторические условия для реализации всех его планов в ту эпоху еще не созрели. А буржуазная историография видела в царе правителя, которому удалось заложить прочные основы русской государственности.

И в дальнейшем одни авторы, касаясь Ивана Грозного, захлебывались в апологетическом восторге, а другие говорили, что он всего лишь «ничтожество, кровавый и жестокий тиран», «истеричный самодур». Одни рассматривали опричнину как «начало дворянской революции в России» и считали ее обоснованной и глубоко продуманной социальной реформой, другие отказывали ей в каком-либо политическом смысле, видя в ней лишь «акт династической и личной самообороны царя»...

Споры эти продолжаются до сегодняшнего дня. Еще не так давно и в исторических работах, и в произведениях литературы и искусства бытовал взгляд на Ивана IV как на замечательного патриота, «народного царя», выражавшего прогрессивную идею централизации государства и отважно боровшегося против остатков феодальной раздробленности, за расширение границ на Востоке и За приобретение выхода в Балтийское море.

Никакая историческая эпоха не укладывается в рамки однозначной оценки - цветовая палитра истории необычайно богата, но черного и белого цвета на этой палитре нет. В целом деятельность Ивана IV соответствовала историческим задачам того времени и поэтому была объективно прогрессивной. Но отказ от классовой позиции в анализе и оценке эпохи приводит к односторонности и ошибкам. Нельзя пренебрегать тем важнейшим фактом, что вся деятельность царя, все его реформы были в конечном счете направлены на укрепление диктатуры феодалов над трудящимися массами и неизбежно приводили к резкому обострению социальных противоречий, что и вылилось вскоре после смерти Ивана Грозного в мощный подъем классовой борьбы начала следующего, XVII века.

Сегодня советские историки рассматривают время Ивана IV как эпоху крупных и значительных государственных реформ, коснувшихся всех сторон жизни. Экономическое единство страны еще не сложилось, но процесс политической централизации государства шел очень интенсивно. Главным социальным противоречием было противоречие между трудящимися массами и господствующим классом в целом, и истинный смысл всех реформ Ивана IV сводится к стремлению во что бы то ни стало укрепить феодальную диктатуру. Сложное политическое лавирование царя между интересами отдельных слоев феодального класса обостряло социальную обстановку в стране, но при этом противоречия внутри господствующего класса неизменно отступали на второй план перед лицом поднимающегося движения трудящихся масс, движения снизу.

Как ни значительна, как ни драматична и внутренне противоречива фигура самого царя, интерес к ней не может хоть на минуту заглушить ощущение грандиозности социального конфликта, выдвигавшего на каждом шагу проблемы, которых не смог решить не только XVI век, но и несколько последующих столетий.

* * *

Какое же осмысление получила эпоха Ивана Грозного в романе? Как автор истолковал и претворил в художественной форме основные проблемы этой эпохи? Прежде ответа на этот вопрос необходимо сделать небольшое отступление.

Современная Толстому Россия представляла убедительную картину кризиса дворянства, утраты аристократией ее былой роли, ее политического оскудения и нравственного измельчания. В силу классовой ограниченности своего мировоззрения писатель не понимал подлинных социально-экономических причин этого объективного процесса и искал эти причины в сфере нравственной. Аристократия, к которой он сам принадлежал, представлялась Толстому жертвой столкновения с деспотизмом и бюрократией. И писатель приходит к мысли, что основная мерка -для оценки и сегодняшнего дня, и прошлого - деспотизм и те нравственные коллизии, которые порождаются его разгулом. Дружинно-княжеская Киевская Русь IX-XI веков и северные «народоправства» (Новгородская и Псковская феодальные республики - ранний этап развития феодальных отношений) представляются ему идеальными; Толстой не смог разглядеть в них социальных корней и своеобразных проявлений того же феодального деспотизма. Видя в нем лишь воплощение нравственного уродства, писатель абстрагирует явление от его конкретно-исторической основы, от его социального смысла.

Говоря о своих произведениях, сам Толстой неизменно подчеркивал их этический аспект, «нравственное» направление: «отвращение к произволу... ненависть к деспотизму, в какой бы форме он ни проявлялся»4. В декабре 1868 года, отказываясь от предложенной цензурой переделки «Царя Федора Иоанновича», он писал: «Не моя вина, если из того, что я писал ради любви к искусству, явствует, что деспотизм никуда не годится. Тем хуже для деспотизма!»5.

Поскольку деспотизм в представлении писателя не социально-историческая, а чисто нравственная категория, Толстой далек от того, чтобы увидеть неразрывную связь (как в прошлом, так и в современной ему России) деспотизма и самодержавия; идея самодержавия остается в глазах писателя непоколебленной. Страстный противник «деспотизма», Толстой сохранил верность своему монархическому идеалу.

Дружинно-вечевому периоду отечественной истории писатель противопоставлял централизованное Московское государство XVI- XVII веков. Именно это время рисовалось ему периодом, когда начался распад старых, патриархальных традиций и возник деспотизм, в столкновении с которым аристократия утратила свое былое политическое влияние. Исторический фокус всего этого периода - эпоха Ивана Грозного. Царь Иван в представлении Толстого - символ злого начала в русской истории, истребитель боярских родов, гонитель древних традиций, нарушитель патриархального мира и согласия, основоположник чуждого русскому народному духу бюрократического государства.

Идеалистические, классово ограниченные представления писателя о сущности исторического процесса получили достаточно полное отражение в романе, где нет противопоставления самодержавия и деспотизма, а столкновение добра и зла дано не в историко-социальном, а в абстрактно-нравственном плане.

Толстой сам определил свою основную творческую задачу как воссоздание «общего характера эпохи», «духа того века». На фоне этой «физиономии» эпохи, которая, по мнению писателя, формировалась не социальными, а нравственными факторами, он и стремится раскрыть то, что ему представлялось главной трагедией того «страшного времени»: не казни и жестокости, даже не надругательство над гуманностью - нет! Основную трагедию эпохи Ивана Грозного писатель видел в пассивном молчании одних и подлом раболепстве других, что я сделало возможным разгул деспотического произвола царя. Позднее Толстой отметит в «Проекте постановки на сцену трагедии «Смерть Иоанна Грозного»: это была эпоха, «где злоупотребление власти, раболепство, отсутствие человеческого достоинства сделались нормальным состоянием общества»6.

Иван Грозный олицетворяет безграничный произвол, он ставит свой личный каприз, свою патологическую подозрительность и склонность к жестокости выше интересов государства - так думает Толстой. Но не Грозный породил тиранию: он сам как явление порожден тем глубоким нравственным кризисом, который переживало в ту пору русское общество.

Эта идея последовательно проведена в романе, составляя основу той концепции эпохи Ивана IV, которой придерживался Толстой не только в «Князе Серебряном», но и в драматической трилогии. Ведь именно эта мысль звучит в эпиграфе, где устами римского историка Тацита бичуется рабское терпение, в авторском предисловии к роману, в заключительных ремарках; да и вся система образов построена на противопоставлении носителей нравственного начала (Серебряный, Морозов, Максим Скуратов) Ивану IV и его опричникам.

Наиболее определенно идейная позиция Толстого выражена в образе Ивана IV. Это самый жизненный, полнокровный и динамичный образ романа, в нем заложена большая художественная сила. Психологическая характеристика царя очень интересна и многогранна. Его образ раскрывается и непосредственно, и в различных бытовых подробностях, и в четкой речевой характеристике, и через отношение окружающих.

Автор откровенно тенденциозен в характеристике Ивана. Он показывает его энергичным и искренним, впечатлительным и волевым, он говорит о его государственном уме и проницательности, даже о своеобразно проявлявшемся у него чувстве ответственности за судьбы государства. Но все это только для того, чтобы подчеркнуть, особо оттенить резкий, убийственный контраст с другими - и, по мнению писателя, главными - чертами облика Грозного: с его непоколебимой верой в божественное происхождение царской власти, возвышавшее его над всеми людьми, с его коварной жестокостью. Государственная мудрость царя остается в тени, автор констатирует, но не раскрывает ее, ибо она в его глазах не только не искупает, но даже не смягчает «тиранства».

Очень существенны высказанные в романе мысли Толстого о той основе, на которой формировался деспотизм царя. Иван «был проникнут, - писал Толстой, - сознанием своей непогрешимости, верил твердо в божественное начало своей власти и ревниво охранял ее от посторонних посягательств; а посягательством казалось ему всякое, даже молчаливое осуждение...». Эту же мысль развивал писатель в «Проекте постановки на сцену трагедии «Смерть Иоанна Грозного»: «Иоанн... до конца проникнут мыслию, что [Россия] - дарованная ему в собственность божьею милостью... материал, из которого он может делать, что ему угодно; он убежден, что Россия есть тело, а он душа этого тела...»7

В трагедии «Смерть Иоанна Грозного» Толстой завершает характеристику царя, раскрывая логический результат тех явлений, истоки которых показаны в романе: «...служа одной исключительно идее, губя все, что имеет тень оппозиции или тень превосходства, что, по его мнению, одно и то же, он под конец своей жизни остается один, без помощников, посреди расстроенного государства, разбитый и униженный врагом своим, Баторием, и умирает...»8

Действие «Князя Серебряного» происходит за девятнадцать лет до смерти Ивана Грозного. Царь еще могуч, он уверенно чувствует себя на троне, он окружен раболепствующими придворными. Ничто, казалось бы, не предвещает краха, но автор убежден, что зло не может существовать вечно, что оно в самом себе содержит зародыш саморазрушения. И во всей тональности романа ощущается идея обреченности, неизбежности краха того зла, которое олицетворяет царь. Толстой судит Ивана Грозного не с исторической, а с этической позиции - и приговор может быть лишь один.

Но, предрекая злу неизбежную гибель, автор так и не говорит, в результате чего это произойдет. Погибнет ли зло само по себе, согласно некоему фатальному предопределению, или падет под каким-либо ударом. Силы, способной активно противодействовать деспотизму, успешно бороться против зла, писатель не видит. И не случайно появляются в романе строки о «роковой печати судьбы, предназначении... которым можно объяснить многое, что в русской жизни кажется непонятным».

В этой связи необходимо коснуться трактовки в романе взаимоотношений царя и народа.

Толстой поддерживает выдвинутую Карамзиным дворянскую концепцию, что народ, воодушевленный монархической идеей, спокойно и чуть ли не благоговейно взирал на чудовищную жестокость Ивана и, поскольку она исходила от царя, вроде бы даже молчаливо одобрял ее.

В романе есть ремарка, что «все русские любили Иоанна, всего землею», проявляя покорность «богоданному царю. Позднее Толстой развил эту мысль: народ, «не будучи избалован и не находясь в личном соприкосновении к Иоанну, продолжал видеть в нем защитника и славил издали его справедливость. Все доброе относилось к нему, все дурное к его воеводам...»9

Взаимоотношения народа с теми, кто им управляет, - вопрос социальный, отражающий все противоречия конкретной исторической ситуации. Само собой понятно, что в XVI веке картина была отнюдь не такой идиллической, как это пытался показать Толстой,- феодальные противоречия зашли уже далеко. Вера в высшее, божественное происхождение царской власти была присуща массам русского крестьянства, об этом свидетельствует вся история крестьянского движения, включая крестьянские войны под руководством Разина и Пугачева. Но дело ведь в отношении не столько к личности царя, сколько к тому политическому режиму, который он насаждал, представлял и возглавлял.

В то же время Толстой, споря с «новой школой», которая старалась представить Грозного «другом» народа, писал: «Народ был для него таким же материалом, как и бояре, и он убивал крестьян своих спальников так точно, как убивал их скот и разорял их жатвы. Он действительно хотел равенства, но того равенства, которое является между колосьями поля, потоптанного конницею или побитого градом. Он хотел стоять над порабощенной землею один, аки дуб во чистом поле»10

Современная Толстому критика справедливо отмечала, что в романе нет «истинного положения народа». Рецензент «Русского слова» писал: «...автор забыл, что за Александровой слободой, за царем, за опричниками и боярами стояла еще целая Русь - Русь городов и деревень, Русь торговавшая, Русь, в поте лица снедавшая хлеб свой, Русь страдавшая, волновавшаяся, Русь уповавшая...»11.

Широкой картины народной жизни Толстой в «Князе Серебряном» действительно не дал. Но все же тема народа затронута им значительно шире, чем это было в русском историческом романе 30-40-х годов. Ряд народных сцен (праздничное гулянье в Медведевке, бегство московских обывателей с места казни) и образов (Коршун, Михеич, Митька и особенно Ванюха Перстень - Иван Кольцо) написаны живо и выразительно Они раскрывают отдельные стороны народной темы и черты русского национального характера: отвагу, бескорыстие, верность долгу, душевность, чувство товарищества. Для раскрытия этой темы Толстой широко использует в романе фольклорные элементы.

К сожалению, и тема «народ и царь» трактуется писателем в абстрактно-нравственном, а не в социально-историческом плане. Даже разбойничью вольницу автор показывает так, что остается неясным, была ли она формой социального протеста, классового движения или нет.

В этом - еще одно проявление ограниченности мировоззрения Толстого. В эпоху, когда в стране была реальной угроза крестьянской революции, автор «Князя Серебряного» не увидел в народе активной исторической силы.

* * *

Характеристики

Список файлов статьи