79344 (763557), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Сам Иван запутался в логических противоречиях. На всем лежит печать его сомнений.
Мышление Ивана антиномично. В одном суждении он сводит воедино факт и догмат веры — получается ложь, если исходить из разумности догмата веры, но нелепость, если "остаться при факте". Для Ивана это неразрешенное противоречие — окончательного выбора он не сделал, дорожа своими "нелепостями". Допустив существование Бога и "приняв" Его, он отрицает "мир Божий" — и особенно категорично в "мировом финале", в "момент вечной гармонии". Объясняя Алеше, для чего он "не принимает мира", Иван приводит свою коллекцию фактов из русской и иностранной жизни. Решив "остаться при факте", он не рвет и с догматом веры, он их "объединяет" в одном силлогизме.
На этих парадоксах построен сюжет "Великого инквизитора". Иван берет идею католической церкви и доводит ее до логической завершенности, до абсурда — до отрицания Христа. Исходя из этой идеи, великий инквизитор заточает Христа в темницу и обещает "завтра" сжечь на костре.
Собственно, так уже в романе было во время дебатов по поводу статьи Ивана. Иван берет идею церкви вообще и логично раскрывает цели, которые церковь должна преследовать в обществе и в отношении к государству. Настолько откровенно, что противники и сторонники "диалектики" автора нашлись везде, в том числе и среди самих священников. Идею статьи поддержали отец Паисий и старец Зосима, но с различием двух подходов к претворению этой идеи — католического и православного: в католицизме церковь превратилась в государство, в православии общество и государство должны стать церковью. Идея статьи увлекла отца Паисия и старца Зосиму, хотя, по наблюдению последнего, Иван "забавляется" своей диалектикой.
Подобная игра есть и в поэме "Великий инквизитор".
Сюжет поэмы — еще одно осуждение Христа (о первом поведано в Евангелии). В мире, в котором правит великий инквизитор, нет Христовой любви, вместо Церкви — царство кесаря и антихриста.
Великий инквизитор многословно обличает Христа. Христос молчит. Обвиняя Его, великий инквизитор разоблачает себя и раскрывает анатомию власти, ее вечные принципы: чудо, тайна, авторитет. Всё сказав, он ощущает бессилие своих слов. Это верно почувствовал Алеша, который перебивает Ивана, правда, не зная конца поэмы: "Поэма твоя есть хвала Иисусу, а не хула... как ты хотел того". Но не хвала Христу поэма, как думает ее сочинитель Иван. Парадоксальный финал его поэмы — "тихий" поцелуй Христа в "бескровные девяностолетние уста" старика:
"Вот и весь ответ. Старик вздрагивает. Что–то шевельнулось в концах губ его; он идет к двери, отворяет ее и говорит Ему: Ступай и не приходи более... не приходи вовсе... никогда, никогда! И выпускает Его на "темные стогна града". Пленник уходит.
— А старик?
— Поцалуй горит на его сердце, но старик остается в прежней идее".
Сила власти бессильна перед правдой Христа. Поцелуй Христа — прообраз христовой любви, образ, передающий и раскрывающий сущность христианства. Только так в фантазии Ивана мог поступить Христос, любой другой поступок — ложь, в любом другом поступке Христос перестал бы быть Христом. Для "евклидового ума" такой поступок неожидан, но по "Христовой любви" — самый естественный, самый логичный поступок, вытекающий из сущности христианского учения, так глубоко и трагически прочувствованного Иваном.
Не всё в идее Ивана "диалектика". Его любовь к "клейким листочкам" и к "дорогим могилам" позже входит в соприкосновение с поучениями старца Зосимы, с "гимном" Мити, с настроениями Алеши.
В таком сложном и противоречивом сопряжении книжной мудрости и глубокого понимания жизни предстает в романе идея Ивана: она недосказана героем, способна к бесконечному изменению, точнее — развитию.
Важное значение в развитии общей концепции романа имеют фантастические сцены. В фантастических снах происходит соприкосновение разных миров. Это особые сны. Ранее в романах Достоевского сны были просто фантастическими, теперь они стали чудодейственными. Каждый такой сон — духовное перерождение героя. В главе "Кана Галилейская" Алеша видит во сне Христа, умершего старца Зосиму и ангелов. Духовный переворот переживает в пророческом сне Митя (главе "Дитё"). Во сне является Ивану Федоровичу черт, и герой присматривается к нему, как будто смотрится в зеркало: черт напоминает ему его забавы, рассказывает его же анекдоты, повторяет его слова (главы IX "Черт. Кошмар Ивана Федоровича" и X "Это он говорил!").
В фантастических снах четко разделены сон и явь: герой знает, что видит сон, но переживает всё реально, как будто всё происходит на самом деле. В кошмаре герой теряет различие между явью и сном. Так, все события в главе "Черт. Кошмар Ивана Федоровича" разворачиваются в сознании Ивана Карамазова. И сам он, и черт — персонажи его сна: в болезненном состоянии он видит художественную картину, фантастическую сцену — визит к нему черта. В подсказке этого внимательному читателю состоит художественная функция названия главы ("кошмар"), несовпадение деталей сна и реальности. Так, в IX главе Иван намочил полотенце, приложил его к голове, через некоторое время отбросил на стул. На самом же деле в Х главе полотенце лежит "у туалетного столика Ивана, чистое, еще сложенное и не употребленное". Или: "Иван вдруг схватил со стола стакан и с размаху пустил в оратора", на деле же — очнувшийся Иван видит, что "стакан, который он только что бросил в своего гостя, стоял перед ним на столе". На той же странице две внешне противоречивые фразы. Первая: "В раму окна вдруг раздался со двора твердый и настойчивый стук. Иван Федорович вскочил с дивана". Вторая: "Стук продолжался. Иван хотел было кинуться к окну; но что-то как бы вдруг связало ему ноги и руки. Изо всех сил он напрягался как бы порвать свои путы. Стук в окно усиливался всё больше и громче. Наконец вдруг порвались путы, и Иван Федорович вскочил на диване. Он дико осмотрелся". Дважды в одном месте повторяется одно и то же действие, но первый раз во сне, второй раз — во время пробуждения. Сцена свидания Ивана с чертом названа сном самим Достоевским: "Стук в оконную раму хотя и продолжался настойчиво, но совсем не так громко, как сейчас только мерещилось ему во сне, напротив, очень сдержанно".
Когда Иван третирует черта: "Ты моя галлюцинация", он хотел бы, чтобы было так; он пытается бороться с наступающей душевной болезнью ("белой горячкой"); он с тревогой запомнил диагноз врача: "галлюцинации в вашем состоянии очень возможны". На деле же его "галлюцинация" — сон, кошмар героя. Он предварен "смешным" сном Лизы Хохлаковой о чертях, но оказывается, и у Алеши "бывал этот самый сон". Лиза поражена: "Не сон важен, а то, что вы могли видеть этот же самый сон, как и я". Есть в этих снах разных героев нечто общее, что ставит в один ряд и Лизу, и Алешу, и Ивана: в них жизнь человека предстает как "игра с чертями", как балансирование меж двух бездн — захватывающее дух двойничество. Сны Лизы и Алеши — экспозиция будущего кошмара Ивана, где та же "игра", но не с чертями, а с чертом.
В начале кошмара — "разбросанные мысли". Иван спорит с чертом, отстаивающим свое существование, постепенно черт занимает определенное место в сознании Ивана, и "разбросанные мысли" перерождаются в исповедь черта. Патетика "Великого инквизитора" здесь дана в пародийном, сниженном стиле. Там "умный дух" — здесь дрянной и пошловатый мелкий черт, "самозванец", "приживальщик", сам себя к тому же рассматривающий как нелепость. Откровенничая, черт признается, что "любит истину и искренне желает добра", но "творит неразумное по приказу", "единственно по долгу службы и по социальному моему положению". Он убежден в бессмысленности зла, у него нет воли к злу, черт отрицает самого себя и свое "довременное назначение". Потешается черт и над философским честолюбием Ивана, сочинителем "анекдотцев", автором поэм "Великий инквизитор" и "Геологический переворот". Посмеиваясь и дразня, предъявляет ему моральный счет за "мошенничество с санкцией истины" ("уж таков наш русский современный человечек: без санкции и смошенничать не решится, до того уж истину возлюбил..."). И тут уже не Иван, а черт играет Иваном.
"Кошмар" Ивана Федоровича — фантастическая сцена в романе: черт на самом деле черт, субъект со своим характером ("приживальщик"), со своим самосознанием и языком ("Умоляю пропустите так: Это ведь черт говорит, он не может говорить иначе",— писал Достоевский Н. Любимову, отсылая эту главу в журнал "Русский Вестник"). Следующая X глава передает внутреннее раздвоение Ивана, но уже без фантастики: черт исчезает, "это он говорил" — сомнения самого Ивана, это его слова, а не черта. Слов, которые Иван приписывает черту, в предшествующей главе нет, их сочиняет сам Иван — это он говорит.
Этот "ад в груди и в голове" носит Иван.
Достоевский сознательно не дал логического опровержения "атеистических выражений" Ивана. Словами не переубеждают оппонента. Достоевский представил альтернативу безысходной трагедии безверия Ивана в сюжете романа — поучения старца Зосимы в шестой книге "Русский Инок", нравственное исправление и перерождение других братьев — Алеши и Мити.
В композиционном развитии романа Достоевский использует прием предварения ключевых фантастических сцен: басня о луковке предваряет сон Алеши "Кана Галилейская", легенда об аде — сон Мити "Дитё".
Алеша не переживает трагически то, что составляет "ад" для Ивана. Его душа устремлена к Благой Вести.
Сон героя в главе "Кана Галилейская" разворачивается на фоне чтения из Евангелия о первом чуде Христа в Кане Галилейской — чтения над телом старца Зосимы. Цитаты из евангелия, мысли Алеши во время засыпания, поучения старца Зосимы, смысл рассказанной Грушенькой басни образуют в видении Алеши сложное смысловое единство.
Сон Алеши предваряет рассказанная Грушенькой басня о "Луковке" — о том, из-за чего гибнет душа человека:
"Жила–была одна баба злющая–презлющая, и померла. И не осталось после нее ни одной добродетели. Схватили ее черти и кинули в огненное озеро. А Ангел–Хранитель ее стоит да и думает: какую бы мне такую добродетель ее припомнить чтобы Богу сказать. Вспомнил и говорит Богу: она, говорит, в огороде луковку выдернула и нищенке подала. И отвечает ему Бог: возьми ж ты, говорит, эту самую луковку, протяни ей в озеро, пусть ухватится и тянется, и коли вытянешь ее вон из озера, то пусть в рай идет, а оборвется луковка, то там и оставаться бабе где теперь. Побежал Ангел к бабе, протянул ей луковку: на, говорит, баба, схватись и тянись. И стал он ее осторожно тянуть, и уж всю было вытянул, да грешники прочие в озере, как увидали что ее тянут вон, и стали все за нее хвататься чтоб и их вместе с нею вытянули. А баба–то была злющая–презлющая, и почала она их ногами брыкать: "Меня тянут, а не вас, моя луковка, а не ваша". Только что она это выговорила, луковка–то и порвалась. И упала баба в озеро и горит по сей день. А Ангел заплакал и отошел".
Спасти себя — спасти других. Этого не понимает "злющая-презлющая баба", но этот нравственный закон припоминает и напоминает всем Грушенька.
В сне Алеши среди званных гостей есть и старец Зосима, который объясняет: "Я луковку подал, вот я и здесь. И многие здесь только по луковке подали, по одной только маленькой луковке... Что наши дела? И ты, тихий, и ты, кроткий мой мальчик, и ты сегодня луковку сумел подать алчущей. Начинай, милый, кроткий, дело свое!.." Как напутное слово, вспоминает Алеша "одну из главнейших мыслей" старца Зосимы: "Кто любит людей, тот и радость их любит..."
Сон вызывает "переворот духовный" Алеши, утверждает "раннего человеколюбца" в идее деятельной любви. Как о служении помышляет Алеша о "сотворении радости бедных, очень бедных людей".
В подготовительных материалах к роману среди набросков главы "Дитё" Достоевский наметил творческое задание для себя: "Начало очищения духовного (патетически, как и главу "Кана Галилейская")". На фоне событий девятой книги "Предварительное следствие", имеющих отношение к злоключениям в личной судьбе героя и не имеющих прямого отношения к "страданиям человеческим вообще" и "страданиям детей" особенно, всё происшедшее осмысливается Митей именно с точки зрения этих вопросов, открытых нам уже в исповеди Ивана. "Начало очищения духовного" Мити — осознание им социальной вины, своей и всех "господ", "для кого ад предназначен" ("Господа, все мы жестоки, все мы изверги, все мы плакать заставляем людей, матерей и грудных детей..." — обращается после "хорошего сна" Митя к судьям своим, судьям не в буквальном, но в прямом, хотя и общем смысле). Герой вспомнил народную легенду об аде, рассказанную ямщиком по дороге в Мокрое: "И сказал тогда аду (освобожденному от грешников. — В. 3.) Господь: "Не стони, аде, ибо приидут к тебе отселева всякие вельможи, управители, главные судьи и богачи, и будешь восполнен так же точно, как был во веки веков, до того времени, пока снова приду". Это точно, это было такое слово..."
В сне Мити "слезинка ребенка" приобретает конкретное значение — и возникает вопрос: "почему это стоят погорелые матери, почему бедны люди, почему бедно дитё, почему голая степь, почему они не обнимаются, не целуются, почему они не поют песен радостных, почему они почернели так от черной беды, почему не кормят дитё?" Этот вопрос побуждает и Митю к "деятельной любви": "хочет он всем сделать что-то такое, чтобы не плакала бы и черная иссохшая мать дити, чтоб не было вовсе слез от сей минуты ни у кого и чтобы сейчас же, сейчас же это сделать, не отлагая и несмотря ни на что, со всем безудержем карамазовским". Сон открывает Мите, что он "изверг", что он лично сотворил зло, унизив капитана Снегирева на глазах сына. Он прозревает, что виновен в том, что плачет дитё, что повинен в страданиях, а позже и в смерти Илюши.
За философскими исканиями запутавшегося в неразрешимых противоречиях Ивана — его двойничеством, "игрой с чертями", за откровениями великого инквизитора и исповедью черта в кошмаре героя, за "началом очищения духовного" Алеши и Дмитрия, утвердившихся в идее "деятельной любви", за дидактическим смыслом басни о луковке и легенды об аде угадывается грандиозный духовный строй романа, пронизанность этих сцен общим пафосом, открывающим перспективу второго романа задуманной дилогии.
Этот смыл средоточен в образе старца Зосимы, в его духовном подвиге и земном служении, в его учении и поучениях.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
