79048 (763502), страница 3

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 3)

Впрочем, за абсурдностью, сквозь личину обывательского сознания у Д.А. Пригова иногда проступает позиция самого художника:

Кто выйдет, скажет честно:

Я Пушкина убил! -

Нет, всякий за Дантеса

Всяк прячется: Я, мол

Был мал!

Или: Меня вообще не было!

Один я честно выхожу вперед

и говорю: Я! я убил его во

исполнение предначертания и

вящей славы его! а то никто

ведь не выйдет и не скажет

честно: Я убил Пушкина! -

всяк прячется за спину Данте-

са - мол, я не убивал! я был

мал тогда! или еще вообще не

был! - один я выхожу и гово-

рю мужественно: Я! я убил его

во исполнение предначертаний

и пущей славы его!

Серьезное, подлинное мерцает на грани комического. Выворачивается наизнанку мифологема о том, что не Дантес, а царский режим убил Пушкина, причем за ней видится основополагающий принцип Системы - принцип коллективизма, нивелирующий личность ("Единица - вздор! Единица - ноль!"). И еще более жуткий по своей парадоксальной логичности вывод следует из многократно повторенного утверждения: "Я! я убил его во исполнение предначертаний и пущей славы его!" - Системе не нужны не только стихи поэта, но и он сам. Общество в целом и все мы, покорно подчиняющиеся его "предначертаниям", лично ответственны за гибель Поэта и поэтов, которых мы убиваем, - разве не просматриваются за этим трагические судьбы Мандельштама, Заболоцкого, Хармса, Бабеля, Н. Олейникова, Цветаевой, Вадима Делоне - имя им легион. И ряд этот для Пригова открывается Пушкиным.

Таков биографический текст Пушкина в изображении Дмитрия Александровича Пригова. В нем нетрудно уловить пародийный элемент, причем, следуя традиции, восходящей через посредство обэриутов к Гоголю, Д.А. Пригов использует прием двойного зрения: мир обывателя описывается его же языком, "совок" одновременно субъект и объект пародии.

Это обнаруживается прежде всего в синтаксисе, воспроизводящем устно-разговорную (иногда даже просторечную) фразу с ее назойливыми повторами, эллипсисом, недифференцированными смысловыми отношениями между частями, спровоцированными практически полным отсутствием пунктуационных знаков (в частности точки), имитация незавершенности всего текста-высказывания. "Стилистическая какофония" (Л. Гинзбург) стихов Д.А. Пригова заставляет вспомнить опыты обэриутов по стилизации "галантерейного языка" - высокого стиля обывательской речи, за которым стоит некий тип сознания, "не производящего ценности, но хватающего их где попало и потому не понимающего несовместимости разных форм человеческого опыта, воплощенных в слове" [14, c.89]:

Памятник Пушкину сложивши

Пожитки своих медных дел

Сказал: Вот я в иной предел

Иду, вам честно отслуживши

Лелеять буду там один

Я душу - бедную малютку

Не глядя вверх, где в славе жуткой

Сидит мой прежний господин,

А ныне - брат мой ощутимый

Именно сквозь бурлескную личность обывателя пропущены стихотворные произведения Пушкина. Если у Кушнера мог быть Пушкин Ахматовой или Пушкин Мандельштама, то у Дмитрия Александровича Пригова функцию "третьего текста", "интерпретанты" (М. Риффатерр) выполняет "совковый" дискурс, в котором перемешаны расхожие цитаты, идеологические стереотипы, исторические параллели и пр. Естественно, что произведения Пушкина выступают в роли прецедентных текстов - хрестоматийных в том смысле, что все говорящие на данном языке так или иначе знают о них по школьной программе или понаслышке [15, c.216].

Понятно, что круг произведений, удовлетворяющих этим критериям, весьма неширок: "Сказка о царе Салтане", ода "Вольность", "Черная шаль" (известная в большей степени благодаря своему музыкальному - романсовому - воплощению), "Евгений Онегин", "Памятник", возможно, еще 2 - 3 стихотворения. Более того, в сознании среднего носителя языка часто фигурируют отнюдь не полные тексты, но обрывки цитат, не всегда сохраняющие смысл законченного высказывания: "Ветер, ветер, ты могуч!", "Зима! Крестьянин, торжествуя", "Я памятник себе воздвиг нерукотворный", "Выпьем с горя, где же кружка", "Я вас люблю, чего же боле" и т.п. Это и есть Пушкинский Текст в зеркале обывательского сознания.

Куда кругом ни бросишь взгляд

Нет утешения для взгляда

Кривулин вот из Ленинграда

Сказал: ужасен Ленинград

А мне казалось иногда

Что там как будто посветлее

И так похоже на аллею

У царскосельского пруда

Н-да-а-а

В начальных строках без труда угадывается ода "Вольность": "Увы! Куда ни брошу взор, везде бичи, везде железы", в конце, похоже, реминисценция из ахматовских стихов о Пушкине ("В Царском Селе"): Смуглый отрок бродил по аллеям, У озерных грустил берегов. Казалось бы, ситуация сходна с той, что мы наблюдали у Кушнера: имя Пушкина объединяет произведения разных поэтов, умножая и преобразуя пушкинские смыслы в индивидуальную семантику. Однако функция Пушкинского Текста у Д.А. Пригова принципиально иная, ее можно было бы обозначить как семиотическую в противоположность семантической функции цитаты в "классической" традиции.

Подобно "биографическому" Тексту, стихотворный Текст Пушкина в художественной системе Д.А. Пригова функционирует по закону мифа: смысл языковой единицы является формой выражения нового означаемого. "Становясь формой, смысл лишается своей случайной конкретности, опустошается, обедняется, история выветривается из него и остается одна лишь буква" [10, с. 82]. Пушкинская семантика вовсе не нужна Пригову - ему необходимо, чтобы было опознано имя Пушкина как знак, жестко маркирующий "высокое", а потому принципиально неприемлемое для него самого. Пушкинская цитата используется, по выражению Ю.Н. Тынянова, как макет для нового произведения [13, с. 290]. Это не пародия на Пушкина, но, согласно тому же Ю.Н. Тынянову, использование пушкинского произведения в пародийной функции. Направленность пародии принципиально иная: ее адресат - герой-потребитель, многозначительно ( Н-да-а-а) рассуждающий "о матерьях важных". Сам Д.А. Пригов называет эту риторику "новой искренностью":

И чтой-то молодежь все женится

Что это мода за така

Глядит с улыбкой знатока

И женится себе, все женится

А то бывало в наши лета

Мы разве ж знали про любовь

Мы знали - Родина и кровь

И кое-что еще - но это

Разве ж объяснишь

Законы классической пародии предполагают обязательную "невязку" двух планов: пародируемого и пародирующего. У Пригова "невязка" обнаруживается уже в глубинном слое - в самом принципе реконструкции - конструирования Пушкинского Текста, объединяющего нравоучительную сентенцию "модного франта" Онегина с безыскусным голосом няни Татьяны и знаком "чистой" поэзии - банальной рифмой любовь - кровь. И уже как целое этот Пушкинский (читай: высокий, традиционный) Текст вступает в конфликт с устной речью советского пенсионера (чтой-то, така, разве ж), в которой без труда обнаруживается характерное для коммунистической идеологии утверждение превосходства любви к Родине над всеми другими ценностями.

Личность и позиция автора в произведениях Д.А. Пригова обнаруживается не непосредственно, в языковой ткани стиха, но в приеме иронии, с помощью которого художник стремится сохранить дистанцию по отношению к своему повествователю-персонажу [16, с. 9]. Эта ирония явственно ощутима в стихах, сохраняющих строфику и "ритмико-синтаксические клише" (М.Л. Гаспаров) знаменитого стихотворения Пушкина "Черная шаль": Как в Петрозаводске проездом я был Там петрозаводку себе полюбил Тогда говорил я ей: петрозаводка Беги, дорогая, скорее за водкой.... или Когда я в Калуге по случаю был Одну калужанку я там полюбил Была в ней большая народная сила Меня на руках она часто носила...

В "тараканьей" серии Пригова тема Н. Олейникова (Заболоцкого, Хармса, ранее - Хлебникова ) парадоксально скрещена со "Сказкой о царе Салтане":

Как я пакостный могуч -

Тараканов стаи туч

Я гоняю неустанно

Что дивятся тараканы

Неустанству моему:

Не противно ль самому? -

Конечно, противно

А что поделаешь

и "Медным всадником" вкупе с лермонтовским "Узником":

Вот дождь идет, мы с тараканом

Сидим у мокрого окна

И вдаль глядим, где из тумана

Встает желанная страна

Как некий запредельный дым

Я говорю с какой-то негой:

Что, волосатый, улетим! -

Я не могу, я только бегать

Умею -

Ну, бегай, бегай

Пушкин здесь - знак "литературности", за которой угадывается ненавистная Пригову Система. По-видимому, и язык он воспринимает как модель Системы, а его демонстративное антинормализаторство и "плохое письмо" не что иное, как бунт против любых ее проявлений. Поэтому в стихах Д.А. Пригова свободно сочетаются рифмованные и нерифмованные строки, высокое соседствует с обсценным, он не затрудняет себя поиском слова - но конструирует каких-то "уродцев" типа неустанство или псиные, создает без особой на то потребности несуществующие грамматические формы ( вочеловечьсь, нацья) или фонетические рефлексы рифмующихся слов (Павлик - Авлик, В сердцах спросил - Ердцахспр Осил)(3).

Таким образом, у стихов Дмитрия Александровича Пригова несколько измерений, что, по сути, и является критерием подлинной поэзии, отличающей ее от графоманства. Заметим, что традиции языковой игры, травестирования восходят именно к Пушкину, но не к Пушкину оды "Вольность" или "Памятника", а к Пушкину эпиграмм, "Царя Никиты..." или "Гаврилиады" - тех самых стихов, которые и запрещались цензурой как "принижающие" образ Великого Официального Поэта. Так - парадоксальным образом - бунт против буквы Пушкина оборачивался возвращением к подлинно пушкинскому духу. Возможно, именно поэтому Дмитрий Александрович Пригов и стал одним из первых лауреатов Пушкинской премии (1993 год).

Попробуем обобщить наши наблюдения над тем, как работает Пушкинский Текст в современной поэзии.

В произведениях "классического" направления действует принцип "чужое как свое": чужое слово становится формой выражения собственного смысла, способом умножения семантической перспективы слова, знаком глубины поэтического текста, включающим его в интертекст в целом. Пушкинский Текст для Кушнера - это глубинный пласт, "чернозем" русской поэзии, пушкинские слова - род "упоминательной клавиатуры" (О. Мандельштам) для читателя-интеллектуала.

Пушкин по-приговски - это чугунный памятник, который нельзя не заметить: о него постоянно ударяешься и постоянно отталкиваешься от него. При этом важно ощущение присутствия Пушкина как реального факта современной жизни. "Игра" с Пушкинским Текстом, десакрализация образа поэта парадоксальным образом возвращают нас к живой личности. Именно эта игра - слагаемое собственной стилевой манеры Пригова, поэтому и для него пушкинское слово - ключ к интертексту.

Таким образом, Пушкинский Текст по-разному входит в резонанс с современными поэтическими системами, вовлекая в этот процесс и другие области интертекста. Кушнер читает "серьезного" Пушкина через посредство Тютчева, Ахматовой, Пастернака, Мандельштама, а Пригов - Пушкина "иронического" - с помощью Гоголя, Достоевского, Хлебникова, Хармса, Олейникова. Пушкинский Текст оказывается настолько многогранным, что способен откликаться на самые разные требования времени и художественной индивидуальности.

Когда-то О.Э. Мандельштам писал, что оптический закон рыбьего зрения показывает действительность в невероятно искаженном виде и если бы мы смогли сфотографировать "поэтический глаз" разных ценителей Пушкина, то получилась бы "картина не менее неожиданная, нежели зрительный образ рыбы" [18, с. 46]. Предоставим читателю судить, удался ли нам этот эксперимент.

(1) Везде сохранена авторская пунктуация.

(2) Кажется, Раскин в "Дневнике хулиганствующего ортодокса" вспоминает забавный случай: он приехал в одну из среднеазиатских республик, и председатель республиканского отделения Союза писателей, представляя своих коллег, говорил: "А это наш местный Алексей Толстой" или же "Наш Твардовский". Ироничный гость поинтересовался: "А кто же ваш местный Горький?", на что последовал смущенный, но вполне серьезный ответ: "Меня называют".

(3) Ср. следующую характеристику поэтической манеры Д. Хармса: "Так называемую "ошибку" - ошибку вообще, в самом широком понимании этого слова, - Хармс делал принципом своей поэтики... Сокровенную, подлинную жизнь он видел именно в исключении из правила, в перевернутости, в обрыве связи, в алогичном. Он всегда был противником утвердившегося, застывшего, всеобщего" [16, с. 38].

Список литературы

Мандельштам О. Слово и культура. М., 1987.

Кузьмина Н.А. Интертекст и интертекстуальность: к определению понятий // Текст как объ- ект многоаспектного исследования. Научно-методический семинар "Textus": Сборник статей. Вып. 3. Ч.1.

Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров. М., 1996.

Характеристики

Список файлов статьи