78998 (763477), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

Как часто летнею порою,

Когда прозрачно и светло

Ночное небо над Невою

И вод веселое стекло

Не отражает лик Дианы...

с строками Гнедича (в пушкинских примечаниях: "Читатели помнят прелестное описание петербургской ночи...")

Вот ночь, но не меркнут златистые полосы облак.

Без звезд и без месяца вся озаряется дальность.

На взморье далеком сребристые видны ветрила

Чуть видных судов, как по синему небу плывуших.

Сияньем бессумрачным небо ночное сияет,

И пурпур заката сливается с златом востока:

Как будто денница за вечером следом выводит

Румяное утро...

или

С душою, полной сожалений,

И опершися на гранит,

Стоял задумчиво Евгений,

Как описал себя пиит.

со строками самого "пиита" Муравьева:

Вьявь богиню благосклонну

Зрит восторженный пиит,

Что проводит ночь бессонну,

Опершися на гранит...

Особенно показательно сопоставление, самим Пушкиным не провоцируемое, но напрашивающееся, тем более что "противником" здесь выступает А. Грибоедов:

Блистательна, полувоздушна,

Смычку волшебному послушна,

Толпою нимф окружена,

Стоит Истомина; она

Одной ногой касаясь пола,

Другою медленно кружит,

И вдруг прыжок, и вдруг летит,

Летит, как пух из уст Эола;

То стан совьет, то разовьет,

И быстрой ножкой ножку бьет.

А. С Пушкин

О, кто она? - Любовь, харита,

Иль пери, для страны иной

Эдем покинула родной,

Тончайшим облаком обвита?

И вдруг - как ветр ее полет!

Звездой рассыплется, мгновенной

Блеснет, исчезнет, воздух вьет

Стопою, свыше окриленной....

Созданье выспреннего мира

Скользит, как по зыбям эфира

Несется легкий метеор.

А. С. Грибоедов (Телешовой)

Последнее сопоставление особенно наглядно демонстрирует значимость не столько словаря, сколько его реализации в тексте. Оба поэта для характеристики полета балерины (возможно, в одном и том же балете) прибегают к прецедентам античной культуры, но Грибоедов привлекает еще и восточный образ пери, после которой "родной" Эдем выглядит странновато. Пушкин дает динамичное неметафорическое, почти техническое описание движений балерины, ограничиваясь эпитетом полувоздушна и сравнением как пух из уст Эола, в то время как у Грибоедова и ветр, и звезда, и метеор, и свыше окриленная стопа балерины - но движение только декларировано, а у Пушкина оно изобразительно точно. Архаические ветр, зыби, окриленный грибоедовского текста не находят ни одного соответствия у Пушкина, пользующегося только общеупотребительной современной ему лексикой. В результате Пушкин "выигрывает" в художественном плане и оказывается понятен и нашему современнику.

Критики отмечали и большую свободу сочетаемости лексем, кажущуюся им неоправданной и где-то даже непонятной, заставляя Пушкина несколько раз кряду раздраженно повторять в примечаниях, что все это "обычные метафоры". Однако именно эта свобода метафорических и метонимических переносов определяет полет пушкинских строк и неожиданный личностный поворот в изображении привычных вещей. Тем самым достигается одна из основных задач собственно литературного языка: не просто сообщать информацию, но сообщать ее, рефлексируя по ее поводу, внося в нее свой аспект восприятия мира и понимания человека. Уйдя далеко от начала XIX века по пути придания этой информации субъективной модальности, читатель XX века вполне разделяет пушкинское раздражение на критиков, не понимающих, что значит, когда "мальчишек радостный народ коньками звонко режет лед", и с интересом следит за все расширяющимся от строфы к строфе кругом прецедентных культурных знаков, которые становятся поводом для возникновений новых смыслов и значений: Автомедоны - кучера, Клеопатра Невы - светская красавицы, Геллеспонт - деревенская речушка, небо Шиллера и Гете - Германия, Ван-Дикова Мадонна как образец безжизненности и т.п. и т.д., не говоря уж о калейдоскопе реальных имен пушкинских современников, за каждым из которых стоит лаконичным эпитетом или динамичным описанием обрисованный образ. За онегинскими строфами стоит огромный груз разнообразной информации о времени и о себе, заставившей В. Белинского оценить роман как энциклопедию, но весь этот объем интеллектуальной деятельности пушкинского мышления выливается на страницы гибким естественным ручейком онегинской строфы, чья непритязательная вариативность позволяет спокойно вписывать в нее почти не редактируемые диалоги:

- Куда? Уж эти мне поэты?

- Прощай, Онегин, мне пора.

- Я не держу тебя, но где ты

Свои проводишь вечера?

- У Лариных. - Вот это чудно.

Помилуй! и тебе не трудно

Там каждый вечер убивать?

- Нимало. - Не могу понять.

Отселе вижу, что такое:

Во-первых (слушай, прав ли я?),

Простая русская семья,

К гостям усердие большое,

Варенье, вечный разговор

Про дождь, про лен, про скотный двор...

- Я тут еще беды не вижу.

- Да скука, вот беда, мой друг.

- Я модный свет ваш ненавижу;

Милее мне домашний круг,

Где я могу... - Опять эклога!

Да полно, милый, ради бога.

Ну что ж? ты едешь: очень жаль.

Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль

Увидеть мне Филлиду эту,

Предмет и мыслей, и пера,

И слез, и рифм et cetera?

Представь меня. - Ты шутишь. - Нету.

- Я рад. - Когда же? - Хоть сейчас.

Они с охотой примут нас.

Поедем.

Не правда ли, этот диалог ложится на стихи, казалось бы, безо всяких усилий, хотя это не разностопный ямб грибоедовской комедии, а строго организованная поэтическая форма. С другой стороны, перед нами не досужая болтовня обывателей, а типичная для литературного языка, хоть и облеченная в разговорную диалогическую форму рефлексия, которая соседствует с атрибутами непосредственного общения: неполными структурами, лаконичными вопросительными и восклицательными предложениями, стыком реплик, перебивающих одна другую. И даже диалог няни с Татьяной окрашен содержательной "литературностью", поскольку не просто передает бытовую коммуникативную ситуацию, а отражает размышления героинь о важных для обеих душевных событиях их жизни. (Интересен "ввод" Татьяны "Поговорим о старине", классический мотив литературного языка.) При этом и лексика этого диалога ни в малой степени не подделывается под "низкую" речь, хотя крестьянские интонации прекрасно ощущаются в репликах Филиппьевны.

Всесилие языка общенародного - вот что демонстрирует нам поэт в своем романе в стихах. И обаяние этого всесилия так велико, что даже морфологические вольности не ощущаются нами, как ошибки или архаизмы, а кажутся закономерными движениями грамматической системы на пути воплощения деятельности интеллекта. Поэтому кажутся непререкаемыми права на употребление форм среднего рода на -ы во множественном числе (лицы, окны, кольцы), и естественна форма сравнительно недавно заимствованного слова кучера с -а вместо -ы, хотя Ломоносов, наверное, пришел бы от нее в ужас, и на своем месте оказывается и морфологический славянизм "тайны брачныя постели", и обнаруживаемый рифмой морфологический русизм -ой в безударных окончаниях прилагательных мужского рода именительного падежа единственного числа. Русский язык пушкинского "Онегина" всесилен потому, что он - живой, казалось бы меняющийся от строфы к строфе, как меняется и сам автор, увлекающийся, по его собственному признанию - "забалтывающийся". Это не язык "какой должно иметь", но язык, каким легко писать, вернее, говорить и с другом, и с любимой, и с историей, и с миром, и с потомками.

Список литературы

1 См.: Успенский Б.А. Языковая ситуация Киевской Руси и ее значение для истории русского литературного языка. М., 1983. С. 6.

2 См., напр.: Мещерский Н.А. История русского литературного языка. Л., 1981. С. 200.

3 В этой связи интересен отрывок "Участь моя решена. Я женюсь...", признаваемый исследователями автобиографическим, но бог весть почему (может быть, чтобы снять упрек в автобиографичности?) снабженный подзаголовком "С французского".

4 Здесь он, возможно, в какой-то степени отталкивается от приведенного в "Российской грамматике" Ломоносова высказывания Карла V о пригодности каждого из языков к своему особому виду речевой деятельности (правда, император французский отводил для бесед с друзьями, а языком любви считал итальянский; ср. в "Онегине" же пушкинское "язык Петрарки и любви" об итальянском), завершенное гимном русскому языку, соединяющему в себе "великолепие ишпанского, живость французского, крепость немецкого, нежность итальянского..." и т.д. Не потому ли в "Онегине" читаем: "Доныне гордый (курсив наш. - М. Р.) наш язык / К почтовой прозе не привык"?

5 Среди них первое место, несомненно, принадлежит Ю.М. Лотману, сконцентрировавшему в своем комментарии опыт предшественников - см.: Лотман Ю.М. Роман А. С. Пушкина "Евгений Онегин": Комментарий. Л., 1983.

6Белинский В.Г. Сочинения Александра Пушкина // Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1953-1959. Т.7. С. 122.

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.eunnet.net/

Характеристики

Список файлов статьи