78935 (763462), страница 5
Текст из файла (страница 5)
Пушкин ссылался на знаменитого персидского поэта XIII в. Сади (С а а д и). Впервые наметилась эта формула как эпиграф к поэме "Бахчисарайский фонтан": "Многие, так же, как и я, посещали сей фонтан; но иных уж нет, другие странствуют далече". Источник данного эпиграфа указан в поэме "Бустан", причём переводчик Саади, К. И. Чайкин, предполагает, что Пушкин пользовался или французским переводом, или русским переводом с французского перевода, но не непосредственно с персидского оригинала. В поэме Саади читаем: "Я услышал, что благородный Джемшид над некоторым источником написал на одном камне: "Над этим источником отдыхало много людей подобных нам. Ушли, как будто мигнули очами, т. е. в мгновение ока". По объяснению К. И. Чайкина, бе рэфтэнд (букв. "они ушли") соответствует "странствуют далече", а чэшм бэр хэм зэдэнд (букв. "мигнули оком") понято было как "смежили глаза" и отсюда: "иных уж нет". "Пушкин. Временник Пушкинской комиссии, 2", изд. Академии наук СССР, 1936, стр. 468.
Запомнившееся в начале 20-х годов изречение применено было в 1830 г.; роман дописывался тогда, когда "рок отъял" из круга Пушкина многих из тех, кому поэт "в дружной встрече строфы первые читал..." Достаточно указать на друзей-декабристов, томившихся в ссылке или в крепости, — Пущина и Кюхельбекера, на повешенного Рылеева.
А та, с которой образован
Татьяны милой идеал...
Современники романа, мемуаристы и исследователи указывали на многих, кто был, по их мнению, прообразом Татьяны: Е.Н. Вульф-Вревская, А.П. Керн, графиня Е.К. Воронцова, М. Н. Раевская-Волконская, Е.А. Стройновская, Н.Д. Фонвизина и другие встречаются в этом перечне прототипов героини романа, но совершенно ясно, что Татьяна, "верный идеал" Пушкина, не могла быть портретом, точным снимком с кого-либо из знакомых автора романа; она была сгущенным отражением тех бытовых деталей в окружавшей его общественной среде, которые слетались в его сознании в желанный, "идеальный" тип подлинной дворянки, способной оздоровить дворянскую семью, и вообще хорошей русской женщины.
К литературе о прототипах Татьяны, указанной Н. К. Пик-сановым в его "Пушкинской студии" (П. 1922, стр. 49), можно добавить статьи Н. О. Л е р н е р а "Один из прообразов Татьяны" (в "Рассказах о Пушкине", 1929) и С. П. Ш е с те р и к о в а "Одна из воспетых Пушкиным" ("Пушкин", I, Одесса 1925).
В L-LI строфах Пушкин прощается со своим "странным спутником", Евгением; говорит, что "расстался" с Онегиным. Автор романа, однако, пытался продолжить своё произведение; не говоря о переработках VIII главы и работе над письмом Онегина в 1831 г., Пушкин осенью 1833 г. набрасывал строфы, где удовлетворял просьбы друзей "продолжать рассказ забытый", ссылаясь на голоса друзей, что "странно, даже неучтиво роман не кончив перервать", собирался вернуться к своему многолетнему труду. Но как в этом году, так и в 1835 дальше набросков работа не пошла.
Отрывки из путешествия Онегина
Пушкин указывает мотивы, почему Онегин решил путешествовать. Герой романа "быть чем-нибудь давно хотел"; он "томился в объятиях досуга" и "переродиться захотел". За кажущейся иронической формой ("Проснулся раз он патриотом") в дальнейшем раскрывается, как "полурусский" по воспитанию молодой дворянин, "влюбленный" в Русь и скептически настроенный по адресу Западной Европы, —
Уж Русью только бредит он,
Уж он Европу ненавидит
С ее политикой сухой,
С ее развратной суетой —
как Онегин в своих наблюдениях над современным бытом его родины пришел к горьким размышлениям: "святая Русь", "Отечество! Русь, Русь", — повторял он, полный "светлой мыслью" увидеть, "узнать Русь",
... ее поля,
Селенья, грады и моря...1
В итоге его впечатлений и раздумий над тем, что он видел, тоска стала его преследовать, тоска зазвучала лейтмотивом в строфах "Путешествия Онегина", отражая настроения и самого Пушкина, задыхавшегося среди тех, кого он заклеймил в конце VI главы своего романа.
<Он собрался — и слава Богу.
Июля третьего числа.
Коляска легкая в дорогу
Его по почте понесла.>2
Онегин начал свои странствования в 1821 г. Путешествовал он более трех лет и вернулся в Петербург осенью 1824 г.
<Среди равнины полудикой
Он видит Новгород Великой;
Смирились площади — средь них
Мятежный колокол утих,
Но бродят тени великанов:
Завоеватель Скандинав,
Законодатель Ярослав,
С четою грозных Иоаннов,
И вкруг поникнувших церквей
Кипит народ минувших дней.>
Тема Новгорода Великого с вечевым "мятежным" колоколом занимала Пушкина еще в южной ссылке (кишиневский период). Образ легендарного защитника новгородской вольности Вадима и его противника, "завоевателя Скандинава" Рюрика, — центральные образы в задуманной Пушкиным драме "Вадим" (отрывки из нее и из поэмы о Вадиме относятся к 1822 г.), вновь замелькали перед автором романа: в черновой рукописи названы Рюрик-скандинав и Вадим.
<...Теперь
Мелькают мельком, будто тени,
Пред ним Валдай, Торжок и Тверь.
Тут у привязчивых крестьянок
Берет три связки он баранок.>
Ср. в письме Пушкина к Соболевскому от 9 ноября 1826 г.:
У податливых крестьянок
(Чем и славится Валдай)
К чаю накупи баранок
И скорее поезжай.
Картинка типичная,— в январе 1829 г. А.Н. Вульф, ехавший вместе с Пушкиным в Петербург, записал в своем дневнике: "Пользовавшись всем достопримечательным по дороге от Торжка до Петерб., т. е. купив в Валдае баранок (крендели небольшие)... приехали мы на третий день в Петербург"10.
<Москва Онегина встречает
Своей спесивой суетой,
Своими девами прельщает,
Стерляжьей потчует ухой;
В палате Английского клоба
(Народных заседаний проба),
Безмолвно в думу погружен,
О кашах пренья слышит он.>
Насмешливая характеристика Английского клуба в этой строфе соперничает с резким отзывом Пушкина о том же учреждении в его московском письме к Е. М. Хитрово (от 21 августа 1830 г.). Выражая признательность за сообщения и газеты, посвящённые событиям Июльской революции в Париже, Пушкин писал ей: "Здесь никто не получает французских газет, и в области политических мнений оценка всего происшедшего сводится к мнению Английского клуба, решившего, что князь Дмитрий Голицын был не прав, запретив ордонансом экарте. И среди этих-то орангутангов я принужден жить в самое интересное время нашего века!"
Член московского Английского клуба с 1829 г., Пушкин, вспомнив о необходимости возобновить свой билет, писал жене из Москвы 27 августа 1833 г.: "Надобно будет заплатить 300 рублей штрафу, а я весь Английский клоб готов продать за 200".
………………перед ним
Макарьев суетно хлопочет,
Кипит обилием своим.
Сюда жемчуг привез индеец,
Поддельны вина европеец.
Табун бракованных коней
Пригнал заводчик из степей,
Игрок привез свои колоды
И горсть услужливых костей,
Помещик — спелых дочерей,
А дочки — прошлогодни моды.
Всяк суетится, лжет за двух,
И всюду меркантильный дух.
Макарьевская ярмарка, Нижний Новгород — центры торговой и промышленной буржуазии, того класса, который при жизни автора романа заметно богател настолько, что, по собственному свидетельству Пушкина, "начинал селиться в палатах, покидаемых дворянством". Подбор штрихов, характеризующих деятельность этого класса, — "поддельны вина", "бракованные кони"; психологический облик всех вовлеченных в буржуазную сутолоку — "всяк суетится, лжет за двух" — даст понять, что дух торговой денежной наживы, м е р к а н т и л ь н ы й дух, антипатичен не только герою романа, на личном опыте испытавшему впечатления от "жадного полка заимодавцев" (ср. LI строфу I главы). Подобные переживания испытывали и некоторые близкие Пушкину поэты, например, Баратынский, отмечавший в "железном веке" победоносно растущего капитализма "в сердцах корысть", "бесстыдное" торжество "насущных и полезных" интересов, забвение поэзии ("поэзии младенческие сны") поколениями, ушедшими в новые "промышленные заботы" (стихотворение "Последний поэт", 1834).
Напомним резко отрицательное отношение Пушкина к капиталистической действительности Англии и Америки.
Интересно сопоставить с этой строфой положительную оценку деятельности промышленной буржуазии, данную с дворянской точки зрения в "Журнале мануфактур и торговли" 1829 г. по поводу первой выставки российских мануфактурных изделий: "Смотря на сии прелестные материи, с таким вкусом и искусством сотканные, на сии остроумные машины, на драгоценнейшие изделия фарфоровые, хрустальные и проч. и проч., и потом на сих почтенных и скромных фабрикантов, кто бы подумал, что сии простолюдины имеют столько вкуса, образованности, понятливости и ума изобретательного!"
Он видит: Терек своенравный
Крутые роет берега;
Пред ним парит орел державный,
Стоит олень, склонив рога;
Верблюд лежит в тени утеса,
В лугах несется конь черкеса,
И вкруг кочующих шатров
Пасутся овцы калмыков,
Вдали — кавказские громады... (и т. д.)
Пушкин передал в двух строфах свои кавказские впечатления (ср. его стихотворение "Кавказ", 1829).
В черновых вариантах встречается указание, что Онегин
Авось их дикою красою
Случайно тронут будет...
В д а л и — к а в к а з с к и е громады... — Изображение гор в виде громад было постоянным у Пушкина:
... Неприступных гор
Над ним воздвигнулась громада...
Вперял он неподвижный взор
На отдаленные громады
Седых, румяных, синих гор...
В дали прозрачной означались
Громады светлоснежных гор...
("Кавказский пленник".)
Теснят его грозно немые громады.
("Кавказ".)
Уже пустыни сторож вечный,
Стесненный холмами вокруг,
Стоит Бешту остроконечный....
Ср. в "Кавказском пленнике":
Где пасмурный Бешту, пустынник величавый
Аулов и полей властитель пятиглавый...
Воображенью край священный:
С Атридом спорил там Пилад,
Там закололся Митридат,
Там пел Мицкевич вдохновенный
И посреди прибрежных скал
Свою Литву воспоминал.
В письме к брату 24 сентября 1820 г. Пушкин рассказывал свои крымские впечатления: "С полуострова Таманя, древнего Тмутараканского княжества, открылись мне берега Крыма. Морем приехали мы в Керчь. Здесь увижу я развалины Митридатова гроба, здесь увижу я следы Пантикапеи, думал я, — на ближней горе, посереди кладбища, увидел я груду камней, утесов, грубо высеченных, заметил несколько ступеней, дело рук человеческих. Гроб ли это, древнее ли основание башни, — не знаю..." (см. также в письме к Дельвигу, декабрь 1824 г.)
Поэт, овеянный воспоминаниями о столь знакомом ему еще по лицею классическом мире, посетил храм Дианы (Артемиды) на мысе Фиоленте (недалеко от Севастополя), где, по мифологическому преданию, Ифигения, жрица храма, едва не принесла в жертву своего брата Ореста, связанного тесной дружбой с Пиладом, приехавшим за кумиром Артемиды в страну дикого народа тавров (по имени которого названа Таврида).
Митридат (132-63 гг. до н. э.) — царь Понта и Босфора, знаменитый завоеватель. Близ г. Керчи на восточной оконечности Крыма находится гора, носящая его имя. На ней, по преданию, сохранились развалины гробницы Митридата.
Польский поэт Мицкевич выпустил в конце 1826 г. сборник сонетов, во второй части которого были "Крымские сонеты". Пушкин имеет в виду сонет "Аккерманские степи", где Мицкевич, между прочим, вспоминает Литву на "просторе сухого океана" степей, а не среди прибрежных скал. В сонете "Суровый Дант" (1830) Пушкин также вспомнил о пребывании Мицкевича в Крыму:
Под сенью гор Тавриды отдаленной,
Певец Литвы в размер его [сонета] стесненный
Свои мечты мгновенно заключал.
Эпитетом вдохновенный Пушкин отметил исключительный дар импровизации, которым владел польский поэт. Пушкин с восхищением слушал эти импровизации Мицкевича.
Прекрасны вы, брега Тавриды,
Когда вас видишь с корабля
При свете утренней Киприды,
Как вас впервой увидел я... (и т. д.).
Эти строфы воспроизводят реальные впечатления поэта, подъезжавшего на бриге к Гурзуфу в августе 1820 г.: "Из Феодосии до самого Юрзуфа ехал я морем. Всю ночь не спал. Луны не было, звезды блистали; передо мною, в тумане тянулись полуденные горы... "Вот Чатырдаг", сказал мне капитан. Я не различил его, да и не любопытствовал. Перед светом я заснул. Между тем корабль остановился в виду Юрзуфа. Проснувшись, увидел я картину пленительную: разноцветные горы сияли; плоские кровли хижин татарских издали казались ульями, прилепленными к горам; тополи, как зеленые колонны, стройно возвышались между ими; справа огромный Аю-Даг... и кругом это синее, чистое небо, и светлое море, и блеск, и воздух полуденный..." (Письмо к А. Дельвигу, декабрь, 1824).
"П р и с в е т е у т р е н н е й К и п р и д ы". — Планета Венера в августе — сентябре 1820 г. была утренней звездой. Еще П. Бартенев отметил, что в стихе "а там, меж хижинок татар…" подразумевается воспоминание о доме Раевских, пребывание в котором поэт называл "счастливейшими минутами" своей жизни. Конец этой строфы и начало следующей строфы дают возможность предполагать о длительности и глубине чувств, испытанных поэтом к одной из дочерей Раевского.
В ту пору мне казались нужны
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
