69606 (763277), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Кто не тонул, тот не молился.
Греб я с наслаждением, приходилось вертеть головой, чтобы вписаться в каждый поворот извилистой реки, мужики гребли по очереди, подсказывали: "Левым, левым! Табань!.. В берег воткнешься!"
Через полчаса увидели привязанную к коряжистому остатку дерева сеть, не припрятанную, как повсюду, где приходится ловчить и таиться от рыбнадзора и любителей поживы за чужой счет.
— Далеко от деревни ставят сети, — удивленно высказался один из нас. — Видно, место рыбное, если сюда плавают.
Над болотистым безлюдьем стояла тишина. Только шлепали неумело весла по воде, да мы переговаривались вполголоса.
Причал возник как-то сразу, и рассмотреть самодельное сооружение не удалось, поскольку к причалу подтягивал лодку монах и невозможно было оторвать взгляд от него, ибо ясно было, что это он, иеромонах Роман. А был он в укороченном подряснике грубого холста, подхваченном пояском (что-то среднее между робой, рабочим халатом и привычным подрясником), на голове широкополая из кожи-выворотки шляпа, оберегающая от яркого солнца, резиновые сапоги до колен. Мы, неуклюже загребая, развернули лодку к причалу и увидели строгое лицо, всматривающееся в пришельцев:
— Вы куда плывете? — остановил он взмах нашего весла, и сердце дрогнуло: а вдруг не примет, с какой стати он должен привечать нагрянувших в его уединение шумливых трех мужиков, да еще и женщину, которую мы договорились оставить в лодке, если в скит нельзя ей будет войти.
— К вам, батюшка, — отозвался псковский писатель, бывший нашим проводником; хотя в скит он тоже добирался впервые, но с иеромонахом Романом уже встречался. — Можно к вам?
— А когда назад?
— Как скажете, батюшка, вечером хотим вернуться в Псков.
— Если без ночёвки, тогда и не причаливайте! Что же вы впопыхах? — Лицо отца Романа оставалось строгим, хотя в тоне звучала шутка, его глаза пристально всмотрелись в нас — "Что за люди явились?"
— Женщине можно к вам, батюшка? — спросил псковский писатель.
— Кто же нам картошку варить будет? Только платочек повяжите.
— На узком трапике-причале, возвышающемся над водой, мы поочередно подошли под его благословение и двинулись к ладной избе, стоящей на едва уловимом взгорке. У дома широко раскинули ветви липы, а поодаль и дуб устроился основательно, видно, что место давно обжито.
Не на пустом месте основал свой скит монах Роман. Это теперь под стихами встречается его пометка — "скит Ветрово". Стояла тут деревенька, всего в четыре двора, но всё же со своим укладом, радостями, хозяйством. И молоко хозяева возили на молоканку в Боровик, и отрабатывали свое перед государством шерстью овец, мясом, лесными ягодами, грибами.
Место благодатное, всё здесь есть, что дает природа псковской России, ведь деревеньку строили по уму, чтобы и строевой лес был под боком, и дровишки, и болотце с клюквой да морошкой, и земляничка, и черника, и груздь белый, и боровик ядреный.
Снесли по всей России "неперспективные" деревни. В Сибири я нет-нет да и попадаю в сказочные места, с таким изгибом речушки — не наглядишься, и тут как тут узнаешь от старожила, что там вон остатки плотины от мельницы, а крапива, иван-чай и малина на буграх — не просто так: стояли избы, а на увале — кладбище. Почти всюду так. И здесь, в Ветрове, тоже снесли три дома, и всё же один устоял, крепок оказался, не по зубам укрупненным хищникам.
Уцелела дубрава, а не один дуб, как увиделось поначалу, липы и дубы остались напоминанием о взрастивших их людях, новые липки, посаженные уже отцом Романом, тоже в свое время напомнят об уединении русского анахорета.
После обеда отец Роман провел нас по своим лесным угодьям. Хоть и сухая тропинка вела в лес, но по заведенной, должно быть, привычке он обулся в резиновые сапоги, взял в руки топорик на длинной металлической ручке, осовремененное никелировкой подобие старинного боевого топорика: "Мало ли что вырубить в лесу понадобится или от волка придется отмахнуться", — сказал он и передал топорик мне. Топорик вполне можно использовать и как трость, перевернув топорище вниз. Я вслух припомнил из давно прочитанного:
— Пушкин носил тяжелую трость для физической нагрузки, что-то килограмм пять или тяжелее того.
— Хоть в этом будем походить на Пушкина, — отозвался иеромонах Роман.
Миновали огородик с ухоженными грядками, чуть поодаль, в сторону речки, картофельное поле. Отец Роман, поймав наши взгляды, пояснил:
— На это меня не хватает. Приезжающие присматривают за огородом.
У самой тропки слева он указал на извертевшуюся вокруг кривого дуба березку:
— С кем поведешься, от того и наберешься.
По тому как радостно и по-хозяйски шел иеромонах Роман по тропке, как он показывал уголки леса, великолепную поляну среди сосен, было видно, насколько соединились в нем чувства крестьянские и поэтические, они, собственно, и составляли прежде непременную особенность русского человека, угасшую или припрятанную до поры — время покажет.
Когда возвратились мы к скиту, то кто-то восхищенно проронил:
— Дом у вас, отец Роман, добротный.
— Вот-вот, тоже скажете, что ехали в скит, а попали в поместье! Побывал тут один писатель столичный, я его не видел, а он хоть и при замке на дверях, видно, всё рассмотрел и потом письмо написал как раз об этом: ехал в келью, а увидел поместье. Он бы обрадовался, если бы я жил, как бомж.
Иеромонах хотя и посмеивался, но болью сидело в нем это осуждающее непонимание заезжего судии, вычитанные где-то штампы которого о пещерном бытии монахов стали поводом для разочарования и осуждения монаха, к которому он шел, должно быть, с любовью и почитанием.
Бывало, конечно, что анахореты уходили в чащобу, в неприступную скальную пещеру и жили, "аки звери", но и в таких случаях сравнение со зверьем сильно хромало, ибо уединение они искали для высшего проявления человечности, для единения с Небом, для отмаливания недугов мира; то был предельный отход от звероподобия, в коем люди нередко пребывают, даже не замечая его. Монахи жили аскетически, но опрятно: в монастырях, в киновии, это особенно заметно, непрестанный труд и молитва сказываются в красоте и монастырей, и их обитателей.
Иеромонах Роман худощав, крепок, руки его приучены ко всякому делу. Это ведь не на даче жить в солнечную пору, куда загодя завезено из города всё нужное и ненужное. Только руками, смекалкой, упорством дается красота его обители; из заброшенного, прохудившегося дома он соорудил вознесшееся в небо строение, на двери которого большой деревянный крест, говорящий всякому путнику, гостю, что это не просто дом, а скит и надлежит перекреститься, прежде чем войти на крыльцо в сенях, где всякий гость догадается, что надо снять обувь, ибо не потащишь по чистым плахам и половикам болотную жижу, от которой не убережешься здесь ни весной, ни летом, ни осенью.
Кстати сказать, почти музейная келья старца Амвросия в Оптиной Пустыни тоже похожа скорее на большую крестьянскую избу, чем на придуманную кем-то картину звероподобной норы. Пристойный, лишенный роскоши быт монаха, в котором было многое для жизни духа (иконы, библиотека, иконописные материалы), — такой быт как раз и становился светильником, к которому тянулись верующие, независимо от звания. Каким же убогим утилитаристом надо быть, чтобы позавидовать сохраняемой монахом уникальной иконе или книге, рассматривая ее с точки зрения стоимости, позолоты или еще чего-то в этом роде?!
Монашеский подвиг поражает сверхчеловеческим трудом, хотя принято говорить лишь о молитвенном подвиге. Посмотрите на цветущие сады и огороды Валаама, а ведь плодородный слой сотворили для них монахи, на лодках доставляя земельку с соседних островов, с далеких берегов.
В чем же попрекнул заезжий судия иеромонаха Романа? В том, что он на весельной лодке возил шифер, кирпич и доски из деревни, что дом стал смотреться обжитым после многих лет заброшенности, что растащил мусорные горы, посадил молодые липы, проложил по болотистому берегу дорожку к реке из ровненьких чурок и дощечек, сгородил лодочный причал, срубил баню, укрыл от снегов и дождей дрова в сарае, обиходил огород и, наконец, в пределах дома сумел сотворить церковку, ласковую и торжественную одновременно... Не в берлоге и не в пещере обитает иеромонах Роман, здесь духовный дом, здесь всё просветлено горением души человека по имени иеромонах Роман. И как же радостно видеть всякую мелочь его нехитрого быта, самодельное приспособление под рукомойником, полки из жердочек, наполненные толстыми книгами, святоотеческими, богословскими, литургическими. В рамочках фотографии старца Николая. В потемках, за поздней нашей беседой, так и не была включена небольшая лампочка, прилаженная над пишущей машинкой, здесь знают цену электричества, добываемого ветряком: хоть и продувное место, не зря названо Ветрово, но много ли накрутит энергии ветрячок? А еще надо сообразить, как двенадцать вольт заставить светиться в лампочках, крутиться в магнитофоне... В последнем, конечно, проще всего попрекнуть схимника — какой де ты монах, если магнитофоном балуешься?.. Не в магнитофонах была бы беда, если бы они давали такое, что дал нам через эту техническую штуковину иеромонах Роман.
Мы оказались из первых весенних гостей, и отец Роман был словоохотлив, он так и сказал: "Вы на меня внимания не обращайте, если я много говорю, намолчался, надо голос прочистить". А летом станет он искать тишины, не зря задумал построить келийку, чтобы найти уединение при летнем многолюдье, когда то и дело с противоположного берега речки Лочкино раздаются крики, призывающие переправить к скиту. Вот и приходится устраивать в доме паломников, не по-гостиничному, прямо на полу, подбросив матрацы да фуфайки.
Зимой иеромонах Роман остается один на один с вьюгами, со снежными заносами, с куполом неба над скитом. Тогда-то и появляются листки, отпечатанные на машинке, со строками стихов, песен, под которыми обязательно имеются дата, место, а в праздники еще и приписка, например, так: "19 января 1997 г., Крещение Господне. Скит Ветрово. Иеромонах Роман". А на верхней части листа, перед началом стиха, непременно три крестика, благословляющие, окрыляющие и хранящие стихи-молитвы. Коль дарит отец Роман свою книгу или пластинку, то прежде дарственной надписи непременно начертает крестик, словно осенит вас своим благословением. Зимой особая благодать сходит с Неба, в себе видится больше, чем в летней суетности, и открываются врата к Богообщению. В такие дни и появляется на двух, трех, порой и четырех листах с самыми вдохновенными стихами — одно и то же число декабря, января, февраля.
Величие мертво без тишины,
Оно таит пути Богопознанья.
Созвездия застыли у сосны,
Снежинки озаряя ликованьем.
Из этих мест до Вечности — рукой.
Ее дыханье за ближайшим стогом...
Святая ночь! Блаженство и покой.
Стою один. И сердце знает Бога.
14 февраля 1994 г. скит Ветрово
Только по-догадке, да вскользь рассказанному отцом Романом можно представить, что еще происходит зимой, в те долгие месяцы, когда скит отделен от мира сугробами и метелью.
— Бывает и неспокойно, но кого бояться? От зверей — не самые большие страхи, двуногих зверей бы не случилось. Уголовники? Бывает, забредали беглые, всякие. Этих-то как раз чего бояться? Они помощи ищут, доброго слова, они видят крест... Бояться надо тех, которые с крестом не в ладу... Волки, говорите? Как же, случаются здесь и волки, и кабаны. Однажды ночью топот разбудил меня. В темноте в окошко не разглядеть. Помолился, стихло. Утром поглядел — весь снег утоптан волчьими следами. Чего они тут вздумали — барахтаться, драться?
Собеседник отец Роман легкий, серьезное не путает с веселым. За столом, за наскоро приготовленным постным супчиком, разговоры шли шуточные, а на шутку иеромонах Роман горазд. Я вспомнил, что прихватил из Питера бутерброды с красной икрой, хотел побаловать монаха. Отец Роман почти отказался: "Я вообще-то не люблю икру...", но, видно спохватился, что может обидеть, и стал подшучивать: "Бедный мой критик! Видел бы он: мало того, что живет монах в поместье, еще и икру кушает!"
Через паузу возвращаемся к разговору о стихах отца Романа, он не хочет слышать похвал и опережает вопросом:
— Это какое же вы мне место отвели в литературе? Затаите дыхание и заткните уши! Если очень уж низкое, так чтобы не слышать совсем, а если где-нибудь возле Мопассана, то можно и уши приоткрыть...
И сразу стал серьезен, покинул нас, лишь позвякивали ложки. И вдруг среди тишины, когда мы понимали, что мысли его где-то далеко-далеко от этой трапезы, еле слышно, но различимо он сказал: "Не нам, Господи, не нам... Да, конечно". И спохватился, очнувшись то ли от мгновенной молитвы, то ли от рождающегося стиха.
Беседа наша убегает в разные стороны, но вместе с тем в ней есть своя нить, которую отец Роман не теряет. Так было и в нашу следующую, осеннюю встречу, когда пришел я не в праздник, а в обычный день, и день тот мы провели вместе в работе: закладывали на зиму лишнее окно бревнышками, а для этого их тесали, подгоняли. И там, у окна, в обсуждениях подходящего бревнышка, шел долгий, напряженный разговор о прошлой монашеской жизни, о нынешней религиозности, и часто фраза обрывалась на полуслове, казалось, уже утерянной, но через какое-то время отец Роман продолжал прерванную фразу. Эта сосредоточенность почти не встречается в моей привычной среде, то есть в людях, обязанных быть собранными в своих мыслях, занимаясь наукой, философией.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
