69436 (763197), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Но самыми полнокровными и яркими в этой области научно-литературных занятий Зелинского были две его книги, посвященные эллинской религии: "Древнегреческая религия" (Пг., 1918) и ее продолжение - "Религия эллинизма" (Пг., 1922). Это были первые выпуски - части широко задуманного труда, в котором автор предполагал дать по возможности полную картину, в виде ряда горизонтальных срезов, религиозного развития античного мира, включая и раннее христианство. Собственно цель труда и состояла в том, чтобы показать закономерное движение античного, прежде всего греческого, религиозного сознания навстречу христианскому преображению. Автор имел в виду, не умаляя основополагающей роли проповеди Христа, показать, что истинное предуготовление христианства свершалось не в лоне иудаизма, не в русле ветхозаветных пророчеств о мессии, как обычно полагают, а в духовной жизни античного, западного мира. Говоря словами автора (во введении к "Религии эллинизма"), "античная религия - это и есть настоящий Ветхий завет нашего христианства". Именно духовными усилиями античного мира впервые были открыты возможности для познания божественного откровения в его главных ипостасях красоты, добра и истины. А потому и обращенная ко всему человечеству проповедь Христа по-настоящему была услышана не в иудейской среде, пропитанной чувствами национальной исключительности и религиозной нетерпимости, а в греко-римском универсуме, открытом новому слову и новой правде. Именно в нем сформировалось то христианское мироощущение и миропонимание, которое стало духовным стержнем западной европейской цивилизации.
Октябрьская революция и последовавшая Гражданская война сделали для Зелинского невозможным продолжать свои ученые занятия [288] в России. Особенно нестерпимой была для этого до мозга костей европейского человека наступившая духовная изоляция, невозможность поддерживать контакты с западноевропейским ученым миром. В 1921 г. он покинул Россию и обосновался в Варшаве. Свою научную и педагогическую деятельность он продолжал уже в качестве профессора Варшавского университета (1921-1939 гг.). В этот польский период своей жизни он продолжал разрабатывать дорогие его сердцу темы развития греческой драмы (именно трагедии) и истории античной религии.10 Он подготовил также очередное немецкое переиздание своей большой книги о Цицероне,11 а в Париже опубликовал новую работу о Горации и римском обществе времени Августа.12
Вторая мировая война окончательно разрушила тот цивилизованный мир, в котором он только и мог жить. В Варшаве от бомбежки сгорел дом, в котором он жил, погибла его библиотека, и он должен был искать последнего приюта в Германии, в Баварии, где жил и работал его сын, инженер по специальности. Там Зелинский и умер за год до окончания войны, так и не успев завершить свой главный труд по истории античной религии.
Зелинский был наиболее ярким, но не единственным представителем культурно-исторического направления, чьи ученые занятия равно охватывали и греческую и римскую древность. Крупными фигурами аналогичного плана были ученые, ставшие украшением Новороссийского университета (в Одессе), - Э.Р. фон Штерн и Б.В.Варнеке. Первый из них, Эрнест Романович фон Штерн (1859-1924 гг.), был выходцем из Лифляндии, той некогда колонизованной немцами, а затем отошедшей к России части Прибалтики, которая теперь входит в состав Латвии и Эстонии.13 Отпрыск немецкого дворянского рода, Штерн высшее классическое образование получил [289] в Дерпте и Лейпциге и в Дерпте же защитил обе свои писанные по-немецки диссертации, магистерскую и докторскую. По получении докторской степени он определился на службу в Новороссийский университет, сначала приват-доцентом (с 1884 г.), а затем и профессором (с 1886 г.). Проработав четверть века в Одессе, Штерн переехал в Германию; поводом явилось приглашение от университета в Галле занять кафедру, ставшую вакантной после смерти известного специалиста по античной истории Бенедикта Низе (1849-1910 гг.).
С этих пор (1911 г.) и до конца дней своих Штерн оставался профессором университета в Галле, одного из самых крупных очагов антиковедения в Германии. Равно принадлежа к университетскому миру России и Германии, публикуя свои работы то по-русски, то по-немецки, Штерн, по меткому определению В.П.Бузескула, "являлся как бы посредником между русской и немецкой наукой, связующим звеном между той и другой, в своих рецензиях на страницах немецких органов нередко знакомя Запад с трудами русских ученых".14 В России на рубеже XIX-XX вв. он, во всяком случае, был одним из самых выдающихся ученых-классиков, чьи научные интересы простирались на все области античной истории - греческую, римскую и причерноморскую, а занятия отличались сочетанием работы историка, археолога и искусствоведа.
Штерн начал с чисто исторических исследований, причем его привлекали сюжеты, исполненные особого политического драматизма. В магистерской диссертации он подверг скрупулезному анализу пресловутый заговор Катилины.15 Он рассмотрел его в контексте политической борьбы в Риме в 60-е годы до н.э. и вынес ему беспощадный приговор: по его убеждению, нет оснований искать принципиального начала в действиях Катилины, этого авантюриста, сочетавшего необузданное стремление к власти и богатству со столь же безудержной социальной демагогией.
Спустя короткое время (всего лишь один год!) в своей докторской диссертации молодой ученый представил обстоятельную реконструкцию последнего яркого отрезка независимой греческой истории от Царского (или Анталкидова) мира до битвы при Мантинее [290] (386-362 гг. до н.э.).16 Он показал, как междоусобная борьба ведущих греческих полисов, тогда в первую очередь Спарты и Фив, за гегемонию в Элладе окончательно истощила силы свободных греков и предуготовила торжество Македонской монархии на Балканах. Труд Штерна замечателен редким в историографии нового времени положительным восприятием нашего главного источника для истории позднеклассической Греции - Ксенофонта. В сочинениях этого выдающегося афинского писателя, аристократа и почитателя Спарты, обычно видят всего лишь рупор официальной спартанской пропаганды, его упрекают не только в тенденциозных умолчаниях, но и в прямом искажении исторической действительности. Этому распространенному взгляду Штерн противопоставил свое мнение о Ксенофонте, не отказывающее этому важнейшему историческому свидетелю ни в понимании тогдашней греческой политической жизни, ни в достаточной объективности даваемой им характеристики ее главных участников - государств и политиков.
И позднее Штерн не раз обращался к собственно историческим сюжетам, исполненным глубокого научного и политического звучания. Одним из первых он откликнулся на публикацию "Афинской политии" Аристотеля, верно оценив ее огромное источниковедческое значение.17 Он исследовал возникновение эфората в Спарте18 и цензовую конституцию Солона.19 По последнему поводу он высказал предположение о реальном существовании имущественных классов в Аттике еще и до Солона и, в этой связи, предложил свое истолкование термина "зевгит", означавшего, по его мнению, не владельца упряжки волов, а воина-гоплита, "сопряженного" с другими в общем строю. Он посвятил специальный этюд анализу и оценке деятельности великого римского трибуна Тиберия Гракха, интерес к судьбе которого был возбужден у нашего классика драматическими событиями 1905-1906 гг. в самой России.20 Роковым [291] рубежом в действиях старшего Гракха он определил ту психологическую и политическую метаморфозу, вызванную сопротивлением оппонентов и давлением радикально настроенных сторонников аграрного закона, которая обусловила перерождение Гракха - социального реформатора в социального революционера, что и стало причиной его гибели.
Всё же в зрелый период своей деятельности Штерн все более стал поворачиваться от истории к археологии, и, пожалуй, самый яркий след в русской науке об античности он оставил своими причерноморскими штудиями. Одним из первых он серьезно откликнулся на поток фальсификаций, поддельных памятников греко-скифского искусства, которые в конце прошлого столетия стали наводнять российский и западноевропейский рынки древностей. Именно он первым доказал поддельность так называемой тиары Саитафарна, сфабрикованной в Одессе и приобретенной крупнейшим музеем мира - Лувром.21
Постепенно научная и общественная деятельность Штерна в Одессе все более ширилась; он стал активным членом Одесского общества истории и древностей, возглавил существовавший при этом обществе музей. Увлекшись изучением причерноморских древностей, он скоро обратился к занятиям археологией и первым осуществил крупномасштабные раскопки на о-ве Березань (недалеко от Очакова, у входа в Бугско-днепровский лиман).22 Здесь он обнаружил древнейшее в Северном Причерноморье, существовавшее уже с рубежа VII-VI вв. до н.э. греческое поселение, факторию милетян, с остатками жилых и хозяйственных помещений, с расположенным рядом могильником, с массою более или менее сохранившихся предметов хозяйственного и бытового назначения, среди которых были ранние образцы ионийской керамики и терракот. Эти раскопки стали одним из важных моментов в изучении проблем греческой колонизации в Причерноморье, в выявлении и реконструкции различных типов поселений греческих колонистов - от временных факторий до прочно основанных городов. Заметим, [292] что повышенный интерес самого Штерна к изучению раннего этапа проникновения греков в северопричерноморский регион не подлежит сомнению. Это подтверждается не только его работами, касавшимися Березани, но и неоднократным обращением к такой теме, ставшей притчей во языцех, как местонахождение так называемого Древнего Херсонеса.23
Среди причерноморских древностей с особым вниманием Штерн изучал керамические изделия, в изобилии находимые на местах древних греческих поселений. Эти вещные остатки старины он с успехом использовал для воссоздания облика самих греческих колоний, деятельности и быта поселенцев, включая и такой особенный аспект, как жизнь детей.24 Для изучения последнего сюжета им были использованы найденные в древних захоронениях предметы детского обихода - рожки для кормления, погремушки, фигурки животных и птиц, куклы и т.п. Добавим к этому, что он принимал деятельное участие в описании и издании керамических коллекций как Одессы. так и Феодосии.25
Помимо керамики Штерн много занимался и северопричерноморской эпиграфикой, как лапидарными надписями (в том числе посвящениями Ахиллу Понтарху и надписями религиозных сообществ), так и граффити.26 Общим вопросам древнегреческой колонизации, культурной жизни и социально-политической структуры греческих городов Северного Причерноморья Штерн посвятил специальные обзорные статьи, печатавшиеся в немецких периодических изданиях.27 Они были и остаются важными источниками [293] информации для западноевропейских историков, интересующихся античным Причерноморьем.
Историко-археологические интересы и занятия Штерна не останавливались на одной античной эпохе, но шли далее в глубину веков. Вслед за украинским археологом В.В.Хвойко, открывшим в 1896 г. на Правобережной Украине неолитическую культуру Триполья, Штерн также обратился к изучению неолитического времени. Проведенные им в 1902-1903 гг. раскопки у бессарабского села Петрены доставили богатый материал, позволивший говорить о существовании в III тыс. до н.э. сходной с Трипольем археологической культуры, ареал которой простирался от Украины и Бессарабии до Австрии на западе и Греции на юге.28 Сходство вновь открытой культуры с раннемикенской и троянской навело Штерна на мысль, что можно говорить о едином культурном поясе, более того, что культурное развитие здесь шло с северо-востока на юго-запад, и что южная ветвь этого пояса, преобразившись под передневосточным воздействием, и стала культурой раннегреческой. В свое время эта мысль была оспорена (тем же В.П.Бузескулом) главным образом ввиду того, что ее принятие заставило бы передатировать начало греческой культуры гораздо более ранним временем, чем это было принято делать в начале ХХ в.,29 однако в свете последних археологических и лингвистических изысканий, позволивших удревнить проникновение греков на Балканы до начала II тыс. до н.э., эта версия Штерна не выглядит столь уж фантастической.
Своеобразной мономанией (по крайней мере в начальный период) отличались ученые занятия второго из названных "новороссийцев" - Бориса Васильевича Варнеке (1874-1944 гг.).30 Уроженец [294] Москвы, он с детских лет связал свою судьбу с театром: мальчиком выступал статистом, затем пробовал свои силы как настоящий актер и даже как помощник режиссера. И для своих научных занятий он избрал темою историю театра.
Первоначальное классическое образование Варнеке получил в 1-й Московской гимназии, завершил его в Петербургском университете, где среди его наставников были Ф.Ф.Соколов и Ф.Ф.Зелинский. По окончании университета он преподавал древние и новые иностранные языки в одной из петербургских и в известной царскосельской Николаевской гимназии, где директором был И.Ф.Анненский. Позднее стал приват-доцентом Петербургского университета (1901-1904), а после защиты магистерской диссертации получил профессуру в Казанском университете (1904-1910 гг.), откуда перешел в университет в Одессе, где и работал практически до конца жизни.
Главные научные труды Варнеке посвящены античному театру, они группируются вокруг тем собственно театра, античной драмы, ее персонажей и актеров. Первые две большие работы Варнеке - его магистерская и докторская диссертации - были посвящены римскому театру (магистерская диссертация -"Очерки по истории древнеримского театра", СПб., 1909; докторская - "Наблюдения над древнеримской комедией [к истории типов]", Казань, 1905). Затем последовали специальные этюды по истории греческого театра, включая и такую злободневную тему, как обсуждение женского вопроса на афинской сцене.31 Тогда же (в казанский период) Варнеке обратился к изучению Новоаттической комедии, в первую очередь творчества крупнейшего ее представителя Менандра, интерес к которому был возбужден находками в Египте папирусов с отрывками из комедий этого наредкость плодовитого автора.32 Еще позднее появились обобщающие труды Варнеке по истории античного театра [295] в целом ("Античный театр", Харьков, 1929; "История античного театра", М.-Л., 1940).
В Одессе после отъезда Э.Р.Штерна Варнеке стал крупнейшею научною фигурою, чьи занятия охватывали все более широкие сферы античной культуры - не только театр, но и литературу, и искусство. Впрочем, интересы Варнеке не ограничивались одною античностью, его глубоко интересовали судьбы классицизма и развитие театра и в позднейшие европейские эпохи, а самый крупный его труд был посвящен истории театра в России ("История русского театра", 1908-1910). Судьба самого Варнеке сложилась трагически. В период Второй мировой войны он остался в оккупированной немцами и румынами Одессе и скомпрометировал себя работою в новом, открытом оккупационными властями Румынском университете и сотрудничеством - впрочем, чисто номинальным - с созданным тогда же пропагандистским Антикоммунистическим институтом. После освобождения Олессы советскими войсками весною 1944 г. Варнеке был арестован по обвинению в измене Родине и этапирован в Киев, где и умер в тюремной больнице. Позднее, в 1955 г., дело против него было прекращено "за недоказанностью предъявленного обвинения", результатом чего явилась официальная посмертная реабилитация.33 Варнеке оставил чрезвычайно интересные воспоминания, с колоритными зарисовками московской театральной жизни, с меткими характеристиками московских и петербургских знаменитостей, писателей и ученых-классиков, но эти мемуары еще ждут своего опубликования.
По поводу остальных представителей культурно-исторического направления, жизнь и творчество которых нам менее известны, ограничимся лишь краткими замечаниями. К числу видных ученых-эллинистов принадлежали А.Н.Деревицкий, С.П.Шестаков, М.И.Мандес, Е.Г.Кагаров, Б.Л.Богаевский.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
