56291 (762686), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Приведенная выше система «ритмов» русской истории выстраивалась независимо от «ритмов» западной истории и экономики. Точнее, по логике евразийского мыслителя, эти «волны» соотносились, как синусоида и косинусоида. Объяснение данному феномену Савицкий, согласно своей историко-географической концепции, черпал из области специфики ландшафтов России и Европы: «в Европе — сплошное сочетание и чередование равнин, холмистых областей, невысоких горных стран и высоких горных хребтов. В России — единая равнина, на пространстве вдвое большем, чем пространство Европы» и т.д. Различия в географии этих регионов, по евразийской логике, предопределили непохожесть их исторических судеб (Европа выросла из империй Римской и Карла Великого, Россия из монгольской державы), а значит и специфику «экономической конъюнктуры». Особенности же политического строя и самих экономических систем рассматривались как второстепенные факторы.
Вследствие такого подхода, несмотря на качественные различия в способе производства (для Савицкого они были формальными), капиталистический Запад и Советская Россия, по мнению Савицкого, развивались по универсальным «периодическим законам»: «подъем, одинаково при капитализме и «строящемся социализме», — уже заключает в себе зерна депрессии», которая, в свою очередь, одинаково преодолевается появлением накоплений, с той лишь разницей, что «в капиталистическом хозяйстве — эти накопления производятся собственниками, а в СССР — эту роль берет на себя государство». Таким образом, геоисторическая концепция Савицкого провозглашала капитализм и социализм всего лишь формами историко-географических конъюнктур.
На основе сравнительного анализа развития экономики Европы и России, Савицкий пришел к выводу, что «подъем в России вполне может совпадать с кризисом на Западе». Например, экономический кризис 1907 года в Европе и Америке почти не задел Россию. Известно, что с 1901–1908 годы наблюдался даже некоторый рост крупной промышленности, не говоря уже о предприятиях группы Б. Или «подъем» с начала осуществления «пятилетнего плана развития промышленности в СССР» (1928—1933 гг.), когда наша страна шагала по пути превращения в крупнейшую индустриальную державу, весь капиталистический мир переживал «великую депрессию» (1929—1933 гг.).
По характеру протекания «ритмы» также различались. В России, как «особом географическом мире», «подъемы» более высокие, чем в «периферическом мире» Европы. В качестве иллюстрации Савицкий приводил русский «подъем» 1893–1899 гг., когда наша страна по производству чугуна перегнала передовые страны Европы, а по добычи нефти даже США. Но и русские «депрессии» (например, по схеме, 1900–1909, 1917–1926 гг.) по длительности превосходят европейские. Таким образом, основной вывод Савицкого состоял в том, что «русское экономическое развитие имеет свой собственный ритм, не совпадающий с ритмом европейской хозяйственной эволюции». Это положение логически дополняло евразийскую концепцию России-Евразии как особом автаркичном, экономически «самодовлеющем» «континенте-океане», «центре Старого Света», даже «уменьшенным воспроизведением его совокупности», что «предопределяло» ее вселенскую евразийскую миссию: объединить мир в пределах Старого Света.
Однако, трудно не заметить, что приведенная выше теория о диаметральной противоположности «волн» экономического развития России и Запада во многом повторяла известную историко-геополитическую антитезу «Европа — Азия», которая в евразийских построениях была заменена на антитезу «Европа и Россия-Евразия», где последняя определялась как «наследница империи Великих ханов», озаренная «светом с Востока». Ведь «самобытные» ритмы развития России-Евразии, по теории Савицкого, были заданы ей татаро-монголами, и которые, установив над Русью иго, «втянули ее в общий ход евразийских событий».
Данный подход был выстроен по принципам классической геополитики, для которой, как отмечалось выше, государство — это процесс в истории месторазвития, как субъекта исторического процесса. Поэтому в трактовке П.Н. Савицкого история нашей страны начинается не с Киевской Руси, которая «возникла на западной окраине Евразии» и не имела «общеевразийского значения», а именно с монгольского завоевания. По убеждению евразийского теоретика, «без «татарщины» не было бы России», поскольку татары «дали России свойство организовываться военно, создавать государственно-принудительный центр, достигать устойчивости; они дали ей качество — становиться могущественной ˝ордой˝»; словом, «татарское иго, способствовавшее государственной организации России, прививавшее и раскрывавшее дремавшие дотоле навыки, было в то же время горнилом, в котором ковалось русское духовное своеобразие».
Рассматривая период с середины XIII по середину XIV в отечественной истории, как период наиболее интенсивного «взаимодействия» России с Азией, он полагал, что в это время наблюдалась «несомненная сопряженность русской «конъюнктуры» с конъюнктурой золотоордынской», прослеживался параллелизм между «историческими кривыми» Руси и Азии. Это означало, что исторические ритмы Руси и «пакс монголика» в целом совпадали, точнее, в интерпретации Савицкого, ритм исторического развития нашей страны в то время задавала Азия, как выразительница «общеевразийского значения» евразийского мира, отражающая свойство его географической цельности через тенденцию унификации на политическом уровне в империи и централизме; появление же «демократических» тенденций, как антицентрализаторских, расценивалось Савицким как признак «депрессии».
Подобная цинично-оптимистическая интерпретация тяжелейшего периода в средневековой истории нашей страны была в свое время очень точно определена И. Ильиным, который метко окрестил ее «чингисхамством».
В концепции Савицкого «ритмы» истории не являлись следствием произвольной игры экономической стихии. Немаловажную роль при объяснении данного феномена играли и политические обоснования.
Евразийство было политическим движением, даже самопровозглашалось «Партией евразийского месторазвития», и, разумеется, проблема власти, «ведущего слоя» в истории стояла в центре его идейных и практических исканий.
Признавая «ведущий слой» «Первой реальностью государственной жизни», евразийцы определяли своей главной политической целью утверждение в России «государства истинной идеологии» или идеократии, где власть принадлежит «ведущему отбору», служащему некой «наднациональной» общеевразийской «идее», являющейся, в свою очередь, проявлением «организационной идеи» евразийского месторазвития. Такой «ведущий слой», оформленный, как «активный нумен нации» и выразитель «потребностей и воли великой «партиемунди» Евразии» в Партию, мог создать «демотический», то есть «истинно народный» государственный порядок, «при котором власть принадлежит организованной, сплоченной и строго дисциплинированной группе, осуществляющей власть во имя удовлетворения потребностей широчайших народных масс и проведения в жизнь их стремлений».
Проблема же взаимоотношения правящего слоя и волновой динамики истории разрешалась довольно просто. Возможность существования той или иной власти во главе государства определялась «созвучием» ее ритму жизни своей страны. И здесь надо не просто поймать «волну» «подъема», но и удержаться на ней. Так, по мнению Савицкого, императорская власть послепетровского периода попала «в разнобой» с ритмикой жизни России, продолжая европеизировать Россию вопреки ее потребностям (в отличие от Петра Великого), … «закоченела», «она должна был пасть и пала».
В этой связи представляет интерес объяснение П.Н. Савицким факта утверждения (а значит, и самой возможности существования) «интернациональной» и «чужеродной» советской власти в России.
Согласно вышеизложенной логике геоисторической концепции Савицкого, большевистское движение как «импортированный из-за границы феномен», чуждый русско-евразийской самобытности в силу своего интернационализма не должно было утвердиться и государственно оформиться на самобытной русской почве. Ведь большевики определялись как носители идеологии европейских «новых веков», не соответствующей уникальным историческим «ритмам» самобытной России-Евразии. Данное положение евразийской теории, вступавшее в очевидное противоречие с исторической практикой «снималось» в концепции П.Н. Савицкого контраргументами из области географии. «Не могло бы быть коммунистического эксперимента в России, не могло бы быть «пятилетнего плана», в его нынешней форме, — писал он в 1933 году, — если бы не было этой (географической. — А. М.) отрезанности России от всей окружающей среды». Именно такое континентальное положение России в центре материка Евразии, отрезанность ее от океана, позволила, по мнению евразийского геополитика, осуществить «отрыв» отечественного социально-экономического и политического строя от окружающего капиталистического мира. Это вполне соответствовало пространственной логике евразийской истории: мощные объединительные тенденции, жесткая централизация власти в силу необходимости контролировать большую территорию, этатизм (в евразийских державах «всегда было распространено хозяйствование от государя и государства»), стремление к автаркии и т.д.
Таким образом, согласно евразийской концепции, право на существование советского государства было предопределено его месторазвитием: «без наличия в истории Евразийского мира тенденций и к чрезвычайной концентрации власти не могло бы создаться государственного центра, способного осуществить замысел, подобного «пятилетке».
Оценивая коммунистический режим, Савицкий пришел к выводу, что советская власть стала адекватна «внутренней логике» месторазвития России-Евразии с 1927 года, с которого начинается время «подъема». Успех «пятилетнего плана развития народного хозяйства» обосновывался Савицким не достижениями советского народа и руководства партии, а совпадением его с периодом «подъема» в истории: «Не подъем был создан планом, но самый план стал реальностью потому, что с очевидностью обнаружились признаки подъема» При этом, историческая традиция месторазвития стала влиять на советский режим и преобразовывать его. В этатизме, стремлении развивать промышленность, Савицкий узнавал «знакомые образы русской истории»: устремления Алексея Михайловича в строительстве заводов, развитие государственной промышленности при Петре Великом. Провозглашенный же И.В. Сталиным в 1924 году курс на построение социализма в отдельно взятой стране, евразийский мыслитель считал полным «осознанием природы России-Евразии, как «особого мира»». Кстати, именно поэтому в борьбе и с Л.Д. Троцким, и с зиновьевской оппозицией Петр Николаевич поддерживал И.В. Сталина, считая его одновременно и «интегральным коммунистом», и «евразийским националистом», но главное настоящим патриотом. Поэтому «национальная сущность» «пятилетки», которую по значению Савицкий приравнивал к «акту о мореплавании» О. Кромвеля, рассматривалась им как «доказательство подлинности» патриотичности Сталина.
Особое одобрение у евразийца вызывало развитие тяжелой индустрии. Положительные оценки получила вторая «подъемная» пятилетка (1933–1937). В исторический «ритм» попала и «сплошная коллективизация», которая «опиралась на потребности, близкие по характеру к тем, которые породили в свое время в России поместное землевладение». Таким образом, коллективизация рассматривалось им как продолжение евразийской традиции. Начала этих преобразований советской власти Петр Николаевич находил в возрождении «тягловых» и «служилых» начал в социальном режиме СССР, в сходстве «государевой пашни» XVI—XVII веков с совхозами и колхозами.
Насаждение крупных государственных сельскохозяйственных предприятий определялось как адекватная геополитика внутреннего пространства России-Евразии и историческая необходимость. Савицкий отмечал, что без крупных сельскохозяйственных объединений, советская власть не может быть «людной и оружной», т.е. не сможет стать крупной индустриальной державой: «вернуться к сплошному морю мелких крестьянских хозяйств в том виде, как оно существовало в 1928—1929 гг., это значило бы понизить обороноспособность страны».
Сталинский план индустриализации признавался геоисторически закономерным. Савицкий считал, что выдвижение на первый план отраслей промышленности, производящих средства потребления, означало бы переход к «депрессии». Но, по мнению Петра Николаевича, убежденного в объективности своей «периодической системы» истории, кризис все равно был неизбежен. Считая «фактом-пророчеством» это утверждение, он подчеркивал, что «всякий период «подъема», благодаря лихорадочной деятельности ему свойственной, вызывает психологическое утомление в населении и тем подготавливает «жесткий упадок сил», который за ним следует». Полагалось, что социалистическое ударничество советского народа и «безудержный оптимизм» руководителей государства, нажим на народное потребление, за счет которого шло социалистическое строительство, имеют свои пределы. А значит, рано или поздно, неизбежно придется понизить цены на промизделия, отменить прямые займы, и…подорвать капитальное строительство, приостановив промышленное и сельскохозяйственное переоснащение страны. Вызванная этими факторами безработица, по логике евразийского экономиста, ознаменует новую «депрессию». Признаки грядущего экономического апокалипсиса Савицкий «прозревал» в истощении накоплений в советском бюджете, «на что жаловался Сталин в своей речи от 23 июня сего (1931. — А. М.) года». Причем на протяжении 30-х годов, по оценкам евразийского экономиста, эта тенденция все более усиливалась. Так, по его данным, в расчете не по государственным, а коммерческим ценам, уже в 1934 году Советская Россия находилась «в фазе острой инфляции», а «денежное хозяйство в стране находится в состоянии разложения». Подтверждение такой «натурализации хозяйственного оборота» Савицкий усматривал во введении несколькими годами ранее сельскохозяйственных заготовок, которые, по его мнению, являлись прямыми налогами. А в 1936, 1937 гг. «несомненные, хотя и ослабленные признаки депрессии» СССР евразиец видел в том, что «производство средств производства во многих случаях развивается медленнее, чем производство средств потребления».
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
