26503-1 (759070), страница 4

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 4)

Все, конечно, "ответственны за всех", и про Россию, которая "живет для одной лишь Европы", тоже красиво сказано. Но наше (т.е., собственно, даже не наше, чужое, то, что нам еще предстоит захватить) не трожь! И не только с Европой, но и с братьями, славянами не поделимся. Да тот ли, помилуйте, перед нами Достоевский, которого представил нам Гулыга как певца и пророка "всечеловечества"? Да, конечно •хр И знал это о нем еще Бердяев: "Тот же Достоевский, который проповедовал всечеловека и призывал к вселенскому духу, проповедовал и самый изуверский национализм, травил поляков и евреев, отрицал за Западом всякие права быть христианским миром" [9, с. 16].

Но если так, чем же была в прошлом веке Русская идея? Абстрактной слащавой риторикой о "всечеловечестве", как пытается внушить читателям Гулыга? Или конкретной и жесткой имперской политикой, которой, между прочим, предстояло сдать Россию "бесам"?

Очевидно, что для либерала-перебежчика Гулыги, ставящего на одну доску как "творцов Русской идеи" проповедника "национально-патриотической диктатуры" И. Ильина и В. Соловьева, при том что для последнего понятие национальной идеи имело смысл чисто религиозный ("идея нации есть не то, что она сама думает о себе во времени, но то, что Бог думает о ней в вечности" [7, т. 1, с. 220]), риторика важнее политики. Но определяет-то судьбы страны политика. И именно поэтому, несмотря на все красивые абстракции. Русская идея по-прежнему способна убить Россию. И, следовательно, выбирать нужно между Ильиным и Соловьевым, а не смешивать в одну кучу яростного националиста и человека, видевшего в национализме гибель отечества.

Еще хуже, однако, что и не переметнувшиеся в "патриотический" лагерь либералы стараются как-то адаптироваться к веянием времени и тоже взять на вооружение ту же Русскую идею. Об этом второй пример.

15

Доклад № 31 Российского научного фонда толкует об интеллектуальном потенциале страны и способах его реализации. Но озаглавлен он "Русская идея: демократическое развитие России" [21]. Помилуйте, по пути демократии идут уже 117 стран мира. Что же в нем специфически русского? И ведь умные же писали это люди, а вот даже самые простые, на поверхности лежащие вопросы в голову им почему-то не пришли.

Чем, спрашивается, отличаются они от "патриотов", которые объявляют главным принципом Русской идеи, скажем, коллективизм, даже не подозревая, что глашатаи так называемой Азиатской идеи в Куала Лумпуре или в Сингапуре давно уже провозгласили его своей монополией. Ведь до последнего времени азиатские "патриоты" объясняли свой стремительный экономический успех именно коллективизмом, который отличает, по их мнению, Азию от индивидуалистической белой Европы, включающей, естественно, и Россию. (Поразительно и другое "патриотическое" совпадение. При первых же признаках экономической катастрофы, постигшей Азию в 1997 году, ведущий идеолог "азиофильства" премьер-министр Малайзии М. Мохамед тотчас обвинил в ней тех самых злодеев, которых винят в экономических невзгодах России Зюганов или Баркашов - евреев.) То же самое происходит, впрочем, и с другим отличительным свойством, приписываемым "патриотами" Русской идее, - с духовностью. И тут ведь они опоздали. На самом деле идеологи воинствующего индуизма давно уже убеждают мир, что как раз в духовности всегда и состояла Индийская идея, принципиально отличающая их как от мусульман, так и от христиан (опять-таки, разумеется, включая православных россиян).

Короче говоря, в провинциальном своем самодовольстве "патриоты" даже и не заметили: решительно все, что пытаются приписать они Русской идее, давно уже присвоено националистами других стран. И тем не менее в России дело дошло до того, что президент страны обязал своих аппаратчиков к такому-то сроку положить ему на стол Национальную идею. Родимые мои, и десятилетия не прошло, как вырвалась страна из удушающих объятий государственной моноидеи, а вы опять, словно загипнотизированные, тянетесь к еще одной. Ведь очевидно же, что как национальную идею ни назови - "идеологией патриотизма" (Зюганов) или "демократического развития" (авторы доклада № 31), ничем, кроме государственной монополии, стать она не может. И уже поэтому никак не вяжется с реальностью современного государства.

16

Совсем не удивительно, однако, что на таком фоне пророчества А. Панарина, либерального профессора, заведующего кафедрой политологам Московского университета, звучат вполне естественно. Говорит он по сути то же, что Достбевский, пусть и не так ярко: "Любая партия в России рано или поздно обнаруживает - для того, чтобы сохранить власть, ей необходима государственная и даже мессианская идея с провозглашением мирового величия и призвания России" [22, с. 137]. И предсказывает поэтому:

"Главный парадокс нашей новейшей политической истории в том, что основателям нынешнего режима для сохранения власти предстоит уже завтра занять позиции, прямо противоположные тем, с которых они начинали свою реформаторскую деятельность. Либералы, адепты теории "государство-минимум", они превратятся в законченных этатистов. Критики империи, они станут централистами-державниками, наследниками традиции Ивана IV" [22, с. 38]. Понимаете, о чем речь? Ельцину предстоит обратиться в Зюганова. Неминуемо.

Короче, синдром мессианства и сверхдержавности вечен в России, нормален в ней, естествен, она всегда будет больна имперской болезнью - вот о чем говорит Панарин, полагая, вероятно, что таким образом устраняет загадку, о которой я веду речь. Так, мол, устроена российская политическая культура, такова ее традиция. О чем тут рассуждать? Но ведь по сути он делает решение нашей загадки еще более насущным. Ибо вопросы, вправду ли именно так устроена наша политическая культура или почему устроена она так, а не иначе, остаются. И от того, что они даже не поставлены, загадка становится еще "загадочнее".

Между тем вопрос о природе русской политической культуры, который, сам того не заметив, поставил Панарин, и впрямь захватывающе интересен. В начале своего государственного существования, в ее досамодержавное, докре постническое, доимпер-ское столетие (я посвятил ему целую книгу) политическая культура России начисто лишена была мессианских идей, не говоря уже о "провозглашении мирового величия" [23]. Тогда на протяжении четырех поколений вся международная стратегия России строилась как раз на противопоставлении ее этнической однородности соседним полиэтническим империям. Вся эта имперская помпа с "мировым величием" начинается с Ивана Грозного. И была она тогда совершенно новым (и чуждым) элементом в составе русской политической культуры.

Она прижилась в России, это правда. Но реформаторы, А. Курбский, например, в XVI или М. Салтыков в XVII, или Д. Голицын в XVIII веке, никогда легитимной ее не признавали. Декабристское поколение русской культурной элиты вообще отвергло ее с порога. Так на каком же основании Панарин считает, что именно к ней весь смысл русской политической культуры и сводится? Почему, собственно, руководители постимперской России должны обязательно стать наследниками традиции Ивана Грозного, а не, допустим, доимперской традиции Ивана III или антиимперской традиции декабристов? Ведь это же все равно, что сказать, будто руководители сегодняшней федеративной Германии непременно станут "централистами-державниками" и наследниками традиции Отгона Великого.

В сегодняшней России такое может случиться, не спорю. Но только если ее культурная элита окажется столь же беспомощной перед лицом "патриотической" атаки, как Панарин, Гулыга или авторы доклада № 31. Декабристское поколение сумело противопоставить имперской болезни идею новой неимперской России, поколение Серебряного века не сумело. Каков будет выбор нынешнего?

17

Это, конечно, всего лишь малая доля тех загадок, что предстоит нам с читателем разгадывать на страницах этой книги. Разумеется, здесь я могу упомянуть лишь некоторые из них. Ну вот еще одна: загадка А. Солженицына.

В 1974 году он только что вырвался из коммунистической клетки, и Америка великодушно приняла его, приветствуя как героя. Чем же ответил он на этот прием? Беспощадным обличением бесхребетного либерального декадентства Запада. Уверенностью, что уже из-за своего, так сказать, западничества американские интеллектуалы чужды истине и не способны понять, как "каждую минуту, что мы живем, не менее одной страны (иногда сразу две-три) угрызаются зубами тоталитаризма. Этот процесс не прекращается никогда, уже 40 лет... Всякую минуту, что мы живем, где-то на земле одна-две-три страны внове перемалываются зубами тоталитаризма... Коммунисты везде уже на подходе - и в Западной Европе, и в Америке. И все сегодняшние дальние зрители скоро всё увидят не по телевизору и тогда поймут на себе - но уже в проглоченном состоянии" [24].

Я как-то подсчитал, что если принять грубо число минут в сорока годах за 20 миллионов, а число стран в тогдашнем мире за 150, то окажется, если Солженицын прав, что каждая из них была уже "угрызена" и даже "внове перемолота зубами" коммунистов по крайней мере 133 333 раза. Удивительна здесь, однако, не эта смехотворная риторическая арифметика. Удивительна бесшабашность его обвинений. Откуда, в самом деле, эта уверенность, что истина одна и она именно у него в кармане? Откуда этот пророческий пыл у выходца из средневековой державы? Не от того ли "национального самообожания", которое так страшно подвело Достоевского? Во мгновение ока растранжирил Солженицын громадный героический капитал, с которым прибыл в Америку. Местные интеллектуалы тотчас же перестали принимать его всерьез. Так оскандалился. Загадка?

18

Все это, однако, лишь загадки частные, можно сказать, производные от одной решающей, монументальной и страшной загадки, о которой говорил в 1884 году Соловьев. Загадки самоуничтожения России.

Как, действительно, могло случиться, что культурная элита великой страны единодушно и даже с энтузиазмом столкнула ее в пропасть? Что собственными руками губила она на протяжении целого столетия все, что любила и ценила в этой жизни, включая родину и самое себя, и своих детей?

Обычно когда историки (или политики) рассуждают о внезапной гибели четырехсотлетней российской монархии, то в зависимости от личных или партийных пристрастий приписывают ее либо ошибкам императорского правительства, либо козням большевиков. В тени при этом остается роль культурной элиты России, ее образованного сообщества, того самого, что создавало не только идейную атмосферу, но и политическое давление, непреодолимое даже для царей.-Александр II не хотел турецкой войны 1877 года, но не смог устоять перед мощным славянофильским нажимом общества. Точно так же, как Николай П, капитулировавший перед ошеломляющим и единодушным напором славянофильствующей интеллигенции в канун Первой мировой войны.

Так что ошибки императорского правительства не с неба, как видим, упали. Они коренились в самоубийственных настроениях культурной элиты, в идеях, ее одушевлявших, в атмосфере, которую она создала. А уж о большевистских интригах и говорить нечего. Просто не способны были маргиналы-большевики втянуть Россию в пагубную для нее войну, не предвидели ее и на нее не рассчитывали. А не увязни в ней Россия, не было бы у них ни малейшего шанса подняться на поверхность политической жизни, не говоря уже о том, чтобы претендовать на власть.

Другими словами, что-то явно не в порядке с конвенциональными объяснениями исторической катастрофы России в 1917 году. Ничего они на самом деле не объясняют. И покуда не обратимся мы к тому, о чем говорил Соловьев, т.е. к генезису идей, обусловивших именно те настроения образованного общества, которым суждено было убить Россию, нет у нас никакой надежды даже просто представить себе действительные причины этой цивилизационной катастрофы. Вот почему именно происхождению и развитию этих идей посвящен первый том моей книги.

Из него читатель узнает лишь первую часть одного из возможных решений главной загадки русской истории двух последних столетий: как убивали Россию. Вторая часть, связанная с эмигрантским и постсоветским инобытием старой России, часть, которую уместно скорее назвать "Как убивают Россию", - предмет второго тома. Посвящен он главным образом неожиданному возрождению той самой старой драмы имперского патриотизма/национализма, о смертельности которой предупреждали еще Соловьев и Федотов.

Тому, иначе говоря, поразительному феномену, что, в отличие, допустим, от Франции после наполеоновской катастрофы или Германии после гитлеровского катаклизма, российское образованное общество, похоже, ничему нс научилось на страшном опыте самоуничтожения старой России. Что по-прежнему корчится оно в судорогах все той же имперской болезни. По-прежнему не готово сделать то, на что оказались способны после наполеоновского и гитлеровского опыта Франция и Германия: признать себя частью Европы. По-прежнему, наконец, уверено, что Россия не может идти ни по одному из путей, приемлемых для других народов и цивилизаций. То есть добивает Россию.

19

Другое дело, что главный герой первого тома - славянофильство, ставшее, по словам Соловьева, "первой систематической формой нашего национализма", отошло теперь на задний план, сменившись евразийством. Принято считать и в российской, и в западной литературе, что евразийство - всего лишь славянофильство XX века, что разница между ними пренебрежимо мала. В действительности она огромна. Ибо евразийство на самом деле - саморазоблачение славянофильства и в этом смысле его отрицание.

Не утратившее еще корневых связей с идеями декабризма, славянофильство начиналось как проповедь всеобщего спасения. "Спасать надо не человека, а человечество",- говорил один из его отцов-основателей А. Хомяков. Постулировалось, конечно, что спасение придет из России и что возможно оно лишь благодаря уникальным качествам русского духа, но при всем том Европа была для провозвестников славянофильства "второй родиной". Евразийство же начиналось с проповеди ненависти к Европе как исконному врагу России. И ни о каком спасении человечества речи в нем не было. И самого человечества в том смысле, в каком понимали это славянофилы, т.е. как семьи народов, не было тоже. Были ощетинившиеся друг против друга "цивилизации", готовые разорвать противника на части.

Славянофильство было ориентировано на прошлое. Его идеалом была патриархальная допетровская Русь. В политике стояло оно за архаическое самодержавие, в социальной сфере - за столь же архаическую крестьянскую общину, в культурной -за раннюю версию "социалистического реализма", во внешней политике, насколько оно вообще ею интересовалось, - за мир. Евразийство обращено в будущее, его идеал-всемирная "идеократия", т.е. диктатура моноидеи. Его страсть-футуризм, его душа - геополитика. А "кто говорит геополитика, тот говорит война" - провозглашает один из апологетов современного евразийства А. Дугин [25].

Характеристики

Список файлов доклада