26608-1 (751830), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Концептуальные основы внешнеполитических воззрений оформившейся "референтной группы", выступавшей еще и как группа "общественного давления" на политические круги страны, были изложены одним из ее членов - Брянчаниновым - достаточно определенно и конкретно в контексте общей темы "Россия между Западом и Востоком": "У всех русских людей, сочувствующих славянам и алчущих достойных проявлений великодержавности России, накопились за эти месяцы и горечь, и досада, и озлобление от действий непонятных, от упорного молчания по адресу русского общества и необыкновенной, скажу, легкомысленной откровенности по отношению не только иностранных, а иногда и -заведомо враждебных дипломатов, и даже представителей иностранной печати. Ясно стало, что Европейской Турции наступил конец. Ясно стало, что у тройственного согласия вырос новый грандиозный союзник на месте вероятного противника. Двойной выигрыш, следовательно, для нас... Надлежало только немедленно протянуть руку помощи, включить Балканский союз целиком в нашу систему, этим достигнуть безусловного военного преобладания п Европе и, следовательно, сделаться хозяевами мира и войны. А так как мы, но существу, миролюбивы, то это означало торжество мира над германским милитаризмом" [9, с. 8, 10].
Геополитические планы отечественных антроцогеографов, несмотря на общность затрагиваемых ими и их зарубежными коллегами проблем, тем нс менее выявили черты своеобразия. Один из интересных и продолжающих оставаться нерешенным вопросов - тема зарубежного влияния на российских предтеч геополитики конкретных представителей германской и британской геополитических школ. Если в первом случае это можно проследить с большой степенью уверенности, то во втором, касающемся британского влияния, остается много вопросов. Достаточно лишь упомянуть тот факт, что работа Маккиндера, широко обсуждавшаяся в научных и политических кругах ряда европейских стран, оказалась вне поля зрения российских антропогеографов. Какие бы объяснения ни проводились в этой связи, можно лишь сказать, что, несмотря на важность выводов британского ученого, затрагивавшего напрямую "российскую тему", представители отечественной научной элиты нс усмотрели в них какой-либо практической и даже теоретической пользы [10].
В концептуальном отношении проблема российского могущества представителями отечественной научной элиты рассматривалась в контексте системы координат "Россия и мир". Запад и Восток выступали как пространственно-политические и культурно-исторические категории, использовавшиеся для определения места и роли Российской Империи на континенте. При этом основное внимание уделялось соотношению между территориальным объемом России и оптимальными направлениями ее внешней политики в интересах самосохранения и интенсивного хозяйственно-промышленного развития. История, лингвистика, статистика, политическая и физическая география, психология, этнология и культурология стали основой для широкого круга выводов и обобщений, которые сделали представители российской научной элиты на протяжении первых 17 лет XX века.
Для главных участников дискуссий - таких ученых, как Д. Менделеев. П. Струве. В. Ламанский, П. и В. Семеновы-Тян-ЦГанские, - главными вопросами были: определение места России на континенте и в мире в целом; поиск формулы развития государственно-территориального организма страны; выявление наиболее подходящею для нее вектора внешнеполитических устремлений как в интересах внутригосударственного развития, так и в целях закрепления своих позиций на международной арене. Все эти вопросы достаточно активно обсуждались и в россииских политических кругах, с той лишь разницей, что представители отечественной научной элиты использовали в дискуссиях свои профессиональные навыки. В то же время место и роль научной элиты в российском обществе в первое десятилетие XX века оказались не достаточными, чтобы говорить о ней как об особой референтной группе, способной повлиять на формирование внутренней и внешней политики. Во многом это объяснялось самими ее представителями тем, что "политическая мысль интеллигенции наивна еще в том отношении, что чужда идее политической ответственности". Сознание же "политической ответственности свидетельствует не о беспринципности, а наоборот, о чрезвычайно строгом, принципиально-моральном отношении к политической деятельности"[11, с. 8].
Особое значение придавалось сочетанию духовных и общественно-экономических факторов для развития государства. Это отчетливо проявлялось в мировоззрении социально ориентированных леволиберальных кругов российской научной элиты. Ее типичный представитель П. Струве сформулировал в ноябре 1905 года это в достаточно резком виде: "Не страшна нам и реакция бравых и не бравых генералов самодержания. Страшна прежде всего хозяйственная дезорганизация страны, потому что на этой иочие вырастет реакция, застой и падение культуры" [11, с. lj.
Вопрос о пространстиенпо-цивилпзационном расположении России был одним из наиболее дискуссионных, так как касался вполне практической.!! конкретной проблемы -внешнеполитического курса страны. Пространственное и культурологическое место России определялось, в частности, Менделеевым в жестких терминах, свидетельствовавших о том, что оно рассматривалось как элемент внесистемный, испытывающий на себе постоянно "эффект сжатия", но в то'же время обязательный для сохранения континентального цнвилизацчонного баланса: "Страна-то ведь наша особая, стоящая между молотом Европы и наковальней Азии, долженствующая так или иначе их помирить (курсив мой. -Л.У.)" [12, с. З].
В этом контексте замена понятия "Восток" на определение "Азия" не была случайной. Она соответствовала использовавшемуся в российском обществе категориально-понятийному аппарату, в котором последний термин имел геокультурную доминанту и был эквивалентен английскому Orient, но не East. Аналогичная ситуация складывалась и с использованием определения "Европа", в котором акцентировался не географический, но цивилизащюнный смысл. Созданная Менделеевым схема систематизировала в представленческом отношении взаимосвязь геокультурных континентальных элементов в виде триады "Европа - Россия - Азия". В основе такого подхода лежали складывавшиеся в отечественных интеллектуальных кругах на протяжении долгого времени представленческие традиции о месте России на континенте в культурном и геостратегическом отношениях.
Дискуссионность данного вопроса усилилась в конце XIX - начале XX века в связи с рядом международных конфликтов, в числе которых были ближневосточный кризис 18У4-1Я97 годо», русско-японская война 1904—1905 годов, боснийский кризис 1908-1909 годов. Балканские 1912-1913 годов и Первая мировая 1914-1918 годов войны. Поэтому вполне естественной в 1916 году оказалась повторная публикация работы российского славяноведа Ламанского "Три мира Азиатско-европейского материка", впервые увидевшей свет в начале 1890-х годов и широко обсуждавшейся представителями научной элиты на протяжении первого десятилетия XX века. Уже в самом названии книги выявилась нехарактерная для того времени хорологическая система координат, когда за начало отсчета бралась Азия, движение от которой шло на Запад, а не наоборот, как это делалось обычно исследователями и в России, и за рубежом.
Систематика и логика концепции Ламанского продолжала оставаться актуальной для представленческих геополитических архетипов отечественной научной элиты и в первые предреволюционные годы XX века. Его построения включали "двухблоковую" конструкцию, базирующуюся на историко-культурных характеристиках: "1) собственной, или так называемой западной, т.е. романо-германской или католическо-проте-стантской Европы и 2) собственной Азии, с древними и средневековыми цивилизациями ее исторических племен и народов, и с варварством и полудикостью ее разнообразных племен и народов исторических или полуисторических" [13, с. З]. На .первый взгляд перед нами простая схема традиционалистского вида, тем не менее она была намного сложнее, чем казалось. Система координат в ней включала трехчленную конструкцию, каждый из элементов которой назывался миром: "1) собственно Европа; 2) собственно Азия и 3) средний мир, т.е. ненастоящая Азия" [13, с. З].
Последний из перечисленных миров представляет особый интерес для понимания ответа на вопрос о месте России в отношении Запала и Востока. Средний мир Ламанского "обнимал всю русскую империю и в так называемой Азии совершенно почти совпадает с ее политическими границами" [13, с. 9], также "часть прежних польско-литовских земель Пруссии", часть Силезии, Чехию, Моранию, Южную Истрню, часть Каринтии, Крайну, Венгрию, Румынию, Сербию, Черногорию, Герцеговину, Боснию, Болгарию, Европейскую Турцию с Константинополем, приморьем Сирии и Малой Азии с Азиатской Турцией, Кавказ. "Срединный характер" названных территорий обусловливался исключительно с позиций историко-культурных, но пространственная (хорологическая) составляющая определялась, как тогда это называлось, "через призму антропогеографии".
Антропогеография как основа исследовательского метода пространственно-политических реалий в среде российской научной элиты влияет и на представления о месте России в мире. Концепции "среднего мира" в их российской версии и "Средней Европы" в германской интерпретации так или иначе касались "и неевропейской, и неазиатскои" с историко-культурологической точки зрения территории. При этом германская концепция "Срединной Европы" как пространства между Германией и Россией была направлена на доказательство справедливости преимущественных интересов в этом регионе первой из них [14]. Среди представителей политических кругов стран региона вызревала идея Центральной Европы как некоего единого "ядра", играющего самостоятельную роль в политической жизни на континенте и в то же время образуемого народами, входившими в Австро-Венгерскую, Российскую и Османскую империи. Британское видение ситуации было изложено, как уже говорилось, Маккиндером и имело в своей основе концепцию "решающего" геополитического центра Европы. Политическое определение в свою очередь было дано лордом Д. Керзоном, отмечавшим, что "в действительности Средиземноморье никогда в цивилизованные времена не было южным рубежом Европы: последним являлись горы Атласа и великая пустыня Сахара" [15].
В то же время единственно и подлинно общим для них был хорологический тезис срединности, призванный определить переходный характер некоего геополитического пространства между Западом и Востоком. В своих "Антропогеографических заметках" В. Семенов-Тян-Шанский писал, что "Индостан представляет срединный (курсив мой. -А.У.) теплый полуостров, обращенный к югу и прикрытый с севера, как крышкой, высокими нагорьями Гималаев и Тибета. От Индостана к сенеро-ностоку вытянуто же.ч-тое (азиатское) ядро человечества, к северо-западу - белое (средиземное) его ядро" [16].
В этой связи особый смысл начинает приобретать проблема поиска так называемого пространственного центра, имеющего ключевое практическое значение для решения как вопросов государственно-территориального строительства, так и внешнеполитических задач. В основу ее решения, по мысли большинства представителей отечественной научной элиты, вошли экономическая целесообразность it "государственные возможности", под которыми понимался широкий спектр исторических, культурологических и социальных факторов. При этом ориентирование в системе координат "Запад-Восток" воспринималось по-разному. Экономическая основа, людские ресурсы в сочетании с историко-культурной составляющей определили позицию Струве: «В перенесении центра тяжести нашей политики в область, недоступную реальному влиянию русской культуры, заключалась первая ложь, ттршюч фбибо? нашей внешней политики, приведшей к Цусиме и Портсмуту... Теперь пора признать, что для создания Великой России есть только один путь: направить все силы на ту область, которая действительно доступна реальному влиянию русской культуры. Эта область - весь бассейн Черного моря, т.е. все европейские и азиатские страны, "выходящие" к Черному морю... Основой русской внешней политики должно быть, таким образом, экономическое господство в бассейне Черного моря. Из такого господства само собой вытекает политическое и культурное преобладание России на всем так называемом Ближнем Востоке» [11, с. 77-79]. Таким образом, произошел отказ от устоявшейся системы координат "Запад-Восток" и смещение акцента в сторону девер-сификации самого понятия "Восток", которое способствовало реанимированпю некогда существовавшего и в России, и в европейских странах "классического" восприятия ¦ восточного геокультурного пространства как в первую очередь "Ближнего" и "Среднего" Востока.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
