159486 (737625), страница 3
Текст из файла (страница 3)
Кроме мега- и макро-структур, у повседневности, видимо, имеется своя микроструктура, связанная с межличностным общением людей. Ритуалы приветствия, обмена информацией, эмоционального “резонанса”, прощания выстраивают “поле” такого рода контактов в плоскости “человек — человек”. На таком — “атомарном”, минимально необходимом для возникновения какого бы то ни было быта уровне сближаются его частные и общие характеристики, сиюминутные и долговременные, даже вечные константы.
4. Системная устойчивость.
Обыденные начала жизни и форм культуры отличаются консервативностью. Они чаще всего довольно стойки по отношению к возмущающим импульсам со стороны “верхних (элитных) этажей” культуры и её же “подвальных помещений” (маргиналитета и деграданства всякого рода). Предметы и обязанности повседневного круга постоянно находятся на своих местах, их перемещения столь медленны или редки, что практически не воспринимаются обыденным сознанием. Кто упомнит времена, когда, например, за (европейским) столом люди обходились без ложек и вилок? Когда большинство жителей Юго-Восточной Азии, напротив, перейдут на вилки и ложки взамен деревянных палочек? Бытовые инновации, изменения содержания обыденного сознания помаленьку, время от времени конечно происходят, но их темпы буквально черепашьи по сравнению с динамикой всех остальных форм культуры. Неожиданные новшества, силовые реформы “сверху” в быту (вроде петровских преобразований внешнего вида подданных или екатерининские указы о принудительных посевах картофеля) оцениваются как неприятность, срыв, даже катастрофа не только сугубыми педантами, но и большинством обывателей, презирающих модничающую элиту и богему с её психологией “перекати-поля”.
Когда же массовые прорывы в бытовом антураже всё-таки происходят, соответствующие новинки моментально переходят в разряд социальных привычек. Так произошло на глазах старшего и среднего поколений наших соотечественников со многими техническими достижениями — кинематографом, телевидением, компьютерами, наконец, мобильной связью; сложившаяся гораздо раньше их внедрения повседневность разом “поглотила” их, включив в свой устойчивый контекст.
5. Деятельностно-коммуникативный масштаб.
Ему присуща усреднённость, принципиальная общедоступность, соразмерность “рядовому человеку” повседневных задач, знаний и способов деятельности; (до значительной степени) взаимозаменяемость их субъектов (со временем меняются не только набор посетителей за стойкой бара или штат работников фирмы, но и состав семьи, распределение их повседневных ролей). Конечно, в любой макро- и даже во многих микрогруппах найдутся деграданты, как-то выпадающие из круга даже повседневных забот; неумехи да слабаки, перекладывающие большую их часть на плечи других. С другой стороны, в тех же “ячейках” общества встречаются своего рода мастера бытового обслуживания, выполняющие те же обязанности (кулинарные, ремонтные, обслуживающие) виртуозно, лучше многих других. У большинства из нас навык повседневных дел накапливается с возрастом, опытом. Однако эти исключения не делают погоды на фоне массовой обречённости “среднего класса” на бытовое самообслуживание, а элиты на сосуществование с прислугой. Литературные ситуации с неожиданным изменением социальных ролей персонажей (вроде “Принца и нищего” М. Твена или “Пигмалиона” Б. Шоу) ярко иллюстрируют принципиальную общность базовой повседневности той или иной культуры для большинства её носителей.
6. Социальные пропорции.
Они определяются предыдущей характеристикой. Их отличает массовидность распространения обыденных феноменов (в тех или иных масштабах — малых, средних и больших, даже гигантских социальных групп); (в большой мере) обезличенность событий и артефактов ежедневного бытия (сравните ради утрированного примера один из пропагандистских лозунгов раннего социализма в СССР: “Коммуна! Всё, что твоё — моё, кроме зубных щеток”); во всяком случае, в принципе межличностная принадлежность большинства их них (даже ярый стиляга способен одеть чужую одежду, закурить низкосортные сигареты и т.д.).
Та или иная степень групповой и личностной индивидуализации бытовых форм культуры выражает влияние на данную повседневность, внешний и внутренний облик ее представителей специализированных сфер социальности (этничности, религии, другой идеологии). Переходя на бытовой уровень сознания и поведения, такие индивидуализации до известной степени обобщаются. Всё то, что так или иначе отходит от массовидного стандарта, более или менее дистанцируется от повседневности.
7. Место в общественных структурах.
Это положение повседневности в “организме общественного Левиафана” определяется её отнесённостью к частной жизни, всему приватному; той сфере времени и пространства, что свободны от служебных, общественных и прочих внешних обязанностей; перед нами нечто, противостоящее публичному, официальному, (строже судя) институционализированному. Разумеется, пропорции свободы и её отчуждения варьируются в зависимости от хозяйственно-культурного типа социума, а в особенности от его общественно-политического устройства. По мере авторитаризации и тем более тоталитаризации последнего сфера повседневности сужается. Правда, на захваченных официозом её участках неминуемо вырастает новая, “мутированная” обыденность (приснопамятными примерами чего в нашей стране служили чёрный рынок товаров и услуг, “блат”, система привилегированного распределения материальных благ и т.п. изнанка “реального социализма”). Демократизация общества, соответственно, означает, в частности, приватизацию не только большей части собственности, но и всей жизнедеятельности, включая формы выражения мыслей и чувств.
Все названные стороны и моменты поведения обывателя (в нейтральном смысле этого слова) образуют тот или иной образ повседневной жизни, стиль обыденного поведения или же просто быт представителя той или иной социальной общности.
Другой подход к определению существа повседневности, субъективные, социально-психологические измерения по сути тех же самых её отличительных характеристик. С этой стороны повседневное рассматривается как нечто, в той или иной степени обладающее по крайней мере следующими характеристиками внутреннего мира людей.
1. Обязательность (в конечном счёте), неминуемость для каждого из нас. Забота о хлебе насущном и прочих условиях бытового выживания входит в состав личного долга человека перед самим собой и его ближними. Если же чувство долга по каким-то причинам слабеет, атрофируется, а прочие моральные санкции (общественное мнение) не срабатывают, их страхует и заменяет инстинктивное побуждение к реализации базовых потребностей организма и личности. “Помирать собрался, а рожь сей”, гласит русская пословица. Категорический императив обыденности составляет, если угодно, “сухой остаток” “золотого правила нравственности” вообще. Устойчивое небрежение бытом представляет собой, если разобраться, своего рода “парасуицид”, а не то и дальнейшие шаги к более или менее добровольному уходу из жизни.
2. Воспринимаемое по большей части как постоянное, достаточно старое, даже вечное; а значит, нечто привычное, обычное, хорошо знакомое, традиционное, ожидаемое (то ли близкое, родное, душевно “тёплое”, то ли “охладевшее”, даже “замёрзшее” — надоевшее, примелькавшееся до безразличия, даже не замечаемое, а то и наводящее раздражение, скуку, уныние). Амбивалентность эмоциональности в данном случае прослеживается в полной мере — вплоть до периодической смены отмеченных настроений, когда одни и те же по сути обыденные явления то надоедают нам до смерти, а то нас же притягивают к себе снова и снова.
3. Достижимое, само собой разумеющееся, вполне предсказуемое (в окружающем мире и в сознании человека). Повседневность, в отличие от профессиональности и иной институциональности, не любит сюрпризов, загадок и проблем. Обыватель сталкивается с ними чаще всего тогда, когда уровень его жизни понижается, либо повышается. “Перерыв постепенности” в таких случаях означает просто реорганизацию быта и досуга в соответствии с планкой доходов и потребностей. Внутри себя быт стандартизирован настолько, чтобы экономить физические и душевные силы своих субъектов для вечного проживания в нём.
4. Соответственно, добровольно выбираемое, излюбленное, ухоженное (в пределах доступного репертуара вещей и услуг “бытовки”). Если, согласно другой пословице, “у кого-то суп жидкий, а у кого-то жемчуг мелкий”, то ведь это не каша и не янтарь... Вышеотмеченная принудительность отличает скорее стратегию, нежели тактику обыденного сознания и поведения. Априорная обязательность бытовых обязанностей в силу их ежедневности может быть реализована лишь благодаря морально-психологическому “приручению” большинства из них каждым индивидом в чём-то по-своему.5. Сразу узнаваемое, обиходное, в основном вполне понятное (на уровне здравого смысла и личного опыта) и поэтому совершаемое полу- или даже вовсе бессознательно; на уровне автоматизированного навыка, стереотипа сознания или же интуиции-догадки.
Логика обыденного сознания и тем более действия в быту нуждается в дополнительном рассмотрении, но она заведомо отличается от алгоритмов иных типов практики. Пока можно заявить, что законы формальной логики то действуют, а то нет в этой сфере (в последних ситуациях обывателя выручает как раз то, что именуется философами логическими ошибками). Не легче решить, насколько присуща обыденному сознанию рефлексия и какого именно рода. Похоже, без неё повседневность всё же не обходится, однако осуществляется она не так, как на теоретическом и профессиональном уровнях самоанализа.
Средоточием указанных в рамках второго подхода сторон повседневности выступает то самое обыденное сознание, о котором в этой книге собственно и ведётся речь. Разумеется, отмеченные его характеристики следует понимать не столько как жёсткие императивы, сколько как более или менее устойчивые тенденции, исходные установки функционирования.
Если иметь в виду не всё феноменологическое богатство обыденного сознания, а его смысловую матрицу, располагающуюся на границе с коллективным бессознательным, то мы получим то, что называют “менталитет”. Проще говоря по-русски, — настрой души (представителей той или иной общественной группы). Будучи образованы давно прошедшими условиями выживания предков, их труда и быта, ментальные принципы пола, этноса, поколения, конфессии, землячества, профессии, иного социального слоя приобретают прочность, сопоставимую с животным инстинктом. Русских, допустим, так же трудно заставить мыть посуду в раковине, заткнутой пробкой, как англичан делать то же самое под свободно льющейся струёй воды. Представители индоевропейских народов склонны запивать не только второе, но и первое блюда за обедом, а вот финно-угры пьют только в самом конце трапезы. Славяне готовили пищу, ставя сосуд с нею на край огня, а германцы — подвешивая над огнём. И т.д., и т.п. в пёстром калейдоскопе более или менее массовых привычек, наклонностей, обыкновений. Но как даже безусловные рефлексы “запускаются” только при подходящем состоянии всего организма, так и ментальные факторы по-разному сказываются в том или другом из контекстов ежедневности, бытийном или же познавательном; дополняются, изменяются внебытовыми потребностями и видами деятельности, сферами существования того же самого обывателя. Ниже эти специализированные “присадки” к массовидному тиражу обыденности образно именуются “лигатурами”, без которых так же не получится нужного по прочности сплава, как и без массы исходного сырья.
Отрицать разницу менталитетов выйдет также предвзято, как и пытаться точно определить набор ментальных характеристик любого общественного слоя, всякой исторической общности людей. Видимо, упомянутая разница состоит не столько в наборе тех или иных установок сознания и поведения, качеств личности, а в их структуре, соотношении у носителей разнотипной ментальности. Общечеловеческое единство, как известно, легче всего обнаруживается именно на уровне бытового общения. Соответствующее ему обыденное сознание, таким образом, служит парадоксальным приютом и универсалий, и специфик; вечности и новаций в жизни и культуре.
Если попытаться совместить онтологический и эпистемологический ракурсы мира повседневности, то его антропологический итог способны подвести такие человеческие фигуры, как:
(в природной подоснове быта) индивид — человеческая особь в качестве психосоматического субстрата всех социокультурных модификаций, начиная с повседневных;
(внутри быта) домохозяин “со чады и домочадцы”; “мать-кормилица” этих самых “чад”, в свою очередь образующих ту “свиту, что играет короля и королеву” быта и всего домашнего устройства, хозяйства, досуга;
(вовне быта) обыватель как законопослушный гражданин государства или член потестарного социума, регулярный работник, налогоплательщик, обитатель дома родного и элементарная частица некой общественной группы, толпы, массы народа;
(на уподобленных быту участках специализации) исполнитель того или иного социального действия, повинующийся чужой воле и пользующийся готовой методикой выполнения поставленных перед ним задач.
С этой точки зрения — участника бытия и субъекта действия, обыденность связана с отдельной личностью и её непосредственным окружением — несколькими микрогруппами (семья, соседи, рабочий коллектив, круг друзей дома, какая-то иная команда по общности интересов; вплоть до субэтнических общностей — соседства, землячества). Тогда как запредельные повседневности задачи общественного разделения труда решаются усилиями макро- и мегагрупп (вроде профессиональных, конфессиональных, иных общественных слоёв, цехов, корпораций).
Сводя, далее, производимое сравнение к социальным ролям и социально-психологическим типам, “матрицам” жизненных судеб людей, обывателю (в том же ролевом, относительном смысле, а не в смысле моральной или какой-то иной оценки) фигурально противостоят:
во-первых, специалист-профессионал любого профиля;
во-вторых, персонажи сакрального, харизматического в какой-то мере типа (вроде разного рода вождей, шаманов, жрецов и прочих посредников общения обычных людей с потусторонним миром — в архаичных и традиционных обществах; а в социумах современного типа — публичных политиков, “деятелей культуры” и искусства, аристократов, представителей иных элит, чемпионов спорта и т.п., находящихся на общественном виду лиц; вплоть до представителей организованной преступности);
в-третьих, ещё более условный тип “свободного художника”, — представителя богемы, авантюриста — искателя приключений, “про-жигателя жизни”, игрока по натуре;
наконец, в четвёртых, так называемые “деклассированные элементы” — маргиналы, люмпены, вольные или невольные отшельники, отщепенцы, деграданты разного рода.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
