158182 (736859), страница 19
Текст из файла (страница 19)
У древнегреческих наивных материалистов представление о душе как о тончайшем веществе (Анаксимен, Гераклит, Демокрит) сочеталось с идеями её функциональности: ощущения и мысль суть изменения состояний тела (Левкипп, Демокрит). Сам Аристотель проявлял колебания между функциональным и субстанциальным пониманием души [28, c. 45]. Редукционное объяснение души, пытающееся свести духовное к вещественно-телесному или функции последнего (превращение сознания в эпифеномен, бесполезный придаток к физиологическому), пережило настоящий ренессанс у материалистов XVIII века, имело поддержку в XIX веке в лице вульгарных материалистов (К. Фохт, Я. Молешотт, Л. Бюхнер), а в ХХ веке было поднято на щит сторонниками «научного материализма» в «теории тождества» ментального и физического (Г. Фейгл, Дж. Смарт, Д. Амстронг, Р. Рорти и др.). В связи с повышенным вниманием к категории «функция» в этом веке появилось «чисто» функциональное направление материализма. Так, «функциональный материализм» (Х. Патнэм, Дж. Фодор, Д. Льюис, А. Данто и др.) рассматривает психику как функцию тела (определённые состояния мозга), то есть вещественно-телесного образования. Х. Патнэм подчёркивает, что функциональные отношения и свойства нередуцируемы к физическим отношениям и свойствам. «Функциональная организация системы в принципе логически отличается как от описания в плане её физико-химического состава, так и от описания в плане её актуального и потенциального поведения» [цит. по: 84, с. 11]. Но отличная от движения функция вообще превращается в ничто (нет самоактивности, нет ни духовного, ни физического материала), поэтому в 90-х годах Патнэм сам отказался от своих взглядов как не отражающих качественной специфики ментального.
Холистический, или эмерджентистский материализм (Дж. Марголис, Н. Свартц, М. Бунге и др.) относит вещественно-телесное и психическое к разным иерархическим уровням: первое - к низшему уровню элементов, а второе - к высшему уровню эмерджентных, то есть неаддитивных, свойств высокоразвитой системы. Причём, апелляция к философии получилась весьма неудовлетворительной, ибо совершенно неверно прибегают в этом случае к аналогии отношения частей и целого. Диалектика частей и целого (моментов тотальности) исходит из тождества противоположностей и не делит целое и части на уровни. “Эмерджент” - лишь красивое слово: у Марголиса «всё существующее материально по своей природе, оно является либо материей, либо композицией из одной только материи» [160, с. 37]. И хотя утверждается, что эмерджент не может быть дедуцирован из законов физики и химии, трактовка психики как эмерджентной реальности есть фикция, самообман [245, с. 68]. В сущности те же самые взгляды на эмерджент и у М. Бунге. Как бы ни изощрялся материалистический функционализм (вводя, например, опосредствующие звенья в виде теории функциональных систем [262, с. 10 - 11]), он всё равно остаётся механистическим материализмом, имеющим психическое как эпифеномен.
Материалисты марксистской направленности довольно часто пытались псевдомонистически объединить духовное и телесное, отталкиваясь от принципа тождества противоположностей (в объединении психического и физического им следовали советские психологи [219; 220]), объявив, что в психофизиологии диалектически «снимается» проблема духовного и телесного [219, с. 6]. Отрицали психофизиологическую проблему и сторонники деятельностного подхода: А.Н. Леонтьев, В.В. Давыдов, В.П. Зинченко, Ф.Т. Михайлов и др. А начиная с разработок Э.В. Ильенкова, эту псевдодиалектику подкорректировали и стали рассматривать в более абстрактном виде как соотношение материального и идеального на всех уровнях реальности (особенно после работ М. Лифшица). Произошла эволюция, сильно сблизившая это направление марксистской философии с объективным идеализмом (ильенковская школа). Оно прямо объявило психофизиологическую проблему псевдопроблемой [см.: 84, с. 7]. Между тем в философии эмпиризма с идеальностью сознания возникает немало проблем, его нередко приходится гипостазировать и не случайно в психофизиологии возникла идея обозначить психическое как орган (А.А. Ухтомский, А.Н. Леонтьев и др.).
И материализм, и идеализм в разрешении дуализма духа и материи апеллируют к основному вопросу философии, выясняя, что первично дух или материя? И соответственно, приходят к выводу, что если первична материя, то дух это только новое свойство или новая функция материи, а если первичен дух, то материя - это функция последнего. При этом исходят из того, что проблематика основного вопроса была поставлена и исследована уже Платоном [156, c. 54]. Однако в диалоге «Софист» [246a - b], на который обычно ссылаются, основной упор делается вовсе не на разделение по линии идеальное - вещественно-телесное, а по линии чувственно воспринимаемое (вещественно-телесное) и сверхчувственное. А это не совсем одно и то же. Конечно, сверхчувственное бестелесное «обнаруживается лишь с помощью объяснения» [«Политик», 286], но, как известно, сверхчувственное у Платона - это не только идеи, но и материя (интеллигибельная материя и первоматерия - вечное, бесконечное, беспредельное). Сверхчувственную материю выделяли и до Платона и после него. Так, у Гегеля были по этому поводу определённые мысли [65, c. 292, 294], он говорил о «чистой материи», которая лишена определённостей, совершенно абстрактна и пассивна [61, c. 78 - 79].
Мыслям Платона о сверхчувственном мире «было суждено сделаться жизненным принципом будущих веков». Но Платон говорил об эйдосе (идее) – качественно совершенно иной, чем вербальное понятие. Эйдосы, или идеи, субстанции души есть особая материя (интеллигибельная) - это бессознательные элементы души, которые только в процессе интуитивного понимания их и дискурсии находят отражение в логике понятий. У Платона в «Федре», область (гиперурания - занебесная область), которую занимают эйдосы мировой души, сверхчувственная, без очертаний, внепространственная сущность или бытие [192, с. 156]. Аристотель тоже поднимает проблемы эйдоса «самого-по-себе живого существа» в его отношении ко всем отдельным живым существам [Метафизика VII 14 1039a 25 - 1039b 15]. А.Ф. Лосев писал о понимании Флоренским эйдосов Платона: «Платоновская идея - выразительна, она имеет определённый живой лик» [145, с. 680]. Живое существо - это наиболее наглядное проявление идеи. И всё-таки Гегеля поняли так, что идея это и есть понятие сродни вербальному, порождённому в сфере сознания (идеальное у Гегеля так и интерпретируется). В конечном итоге идея сверхчувственной материи осталась невостребованной. Имело, правда, место энергетическое учение о материи Маха и Оствальда [см.: 150, c. 35 - 36], но и оно не совсем сверхчувственное и, как позже выяснилось, касалось формы превращения веществ. Очень чёткую позицию в отношении вещественно-телесной материи сформулировал Л.М. Лопатин, уверенный, что невозможно из так понимаемой материи вывести духовное: «Или материя вовсе не то, что о ней думают материалисты, или никакой психики в мире не должно быть совсем» [144, c. 372]. То, что материя - это вовсе не то, что о ней думают, выяснили сами материалисты на фоне кризиса марксистской философии в России. Самыми ярыми сторонниками марксистского диалектического материализма поднимается сегодня вопрос о неверном определении категории «материя», а классики марксизма обвиняются в сенсуализме и эмпиризме [186, c. 18 - 19].
Сверхчувственная материя – это материя не данная в опыте, не воспринимаемая органами чувств и приборами. Это умопостигаемая материя, противопоставляемая чувственному эмпирическому миру по своему способу существования (вневременная, внепространственная, неизменная, неделимая и т.п.), но тем не менее являющаяся его основанием и источником существования, то есть субстанцией. В истории философии роль субстанции отводилась то материальным, то идеальным силам, но идея сверхчувственной реальности всегда интуитивно двигала философскую мысль вперёд.
Мировой эфир в античной философии, который понимался как субстанциальная тончайшая всепроникающая материя («квинтэссенция») был близок по своим свойствам сверхчувственной материи. Однако первое философски осознанное и обоснованное недоверие к чувственному миру эмпирии высказал Парменид. Своё материальное бытиё по свойствам он приравнивал мышлению: «мыслить и быть одно и то же» [B 6, 8 9]. Представление о материи в учении Платона и Аристотеля во многом сходно. Платоновская «чистая» материя полностью бесформенна [«Тимей» 50a – 51b], то есть лишена всяких свойств (сверхчувственна), она умопостигаема, как и у Аристотеля. Над этой первичной сверхчувственной и бесформенной материей надстраиваются все основные типы чувственно воспринимаемой материи. Однако у Платона есть представление о материи, которая находится в недрах самого ума, где имеется свой собственный умственный материал, так или иначе умственно построенный. Именно о нём, как отмечает А.Ф. Лосев [147, с. 767], говорят страницы из «Парменида» [155e – 157b]. Следует заметить, что Аристотель создал учение и о сверхчувственной субстанции, и о сверхчувственной материи [148, с. 61 - 75]. Стоические же тексты, по А.Ф. Лосеву, являются сплошным аристотелизмом. В пантеистической онтологии стоиков Логос и бескачественный (а соответственно, и сверхчувственный) телесный субстрат мыслятся нераздельными, составляя единую мировую субстанцию. Первичная материя у них бесконечна, вневременна (вечна) и бескачественна (бескачественное это своего рода нечувственное, или сверхчувственное, ибо органы чувств всегда ориентированы на какие-то свойства, качества; нет свойств у объекта и не существует он для чувственной практики).
Неоплатоники противопоставляли чувственно воспринимаемой материи материю сверхчувственную, имеющуюся в самом Уме. Это так называемая интеллигибельная («умная») материя, тождественная с самими идеями [Аристотель. Метафизика. VII 10.11]. Но материя же, например, у Плотина, неопределённый бескачественный субстрат, «восприемница» вечных идей – форм (эйдосов). В средние века трактовка субстанции опирается в основном на аристотелевскую и отчасти на неоплатоническую традицию. Платонизирующие философы XVI – XVII вв. рассматривали материю как одно из двух извечных, параллельно существующих начал. Для Дж. Бруно все субстанции восходят к двум субстанциальным принципам формальному (мировая душа) и материальному, который Бруно, опираясь на платоновского «Тимея», называет вместилищем форм. Материя, по Бруно, едина, познаётся лишь разумом (то есть сверхчувственна) и существует одновременно и актуально, и потенциально. Будучи абсолютной, вечной, единой и неотличимой от действительности возможностью, материя у Бруно получает первенство перед формами, постоянно сменяющими друг друга в материи. Содержащая в себе формы, материя есть природа – прообраз и верховная сила Вселенной. По Декарту, всё сущее принадлежит к одной из двух несовместимых субстанций: мыслящей (res cogitans) или протяжённой (res extensa). Вторая и есть материя, сущность которой Декарт сводит к трёхмерному протяженю. Все чувственно воспринимаемые свойства вещества, как твёрдость, вес, цвет суть лишь случайные свойства (акциденции) материи. Будучи пассивной протяжённой субстанцией материя делима до бесконечности, заполняет всё пространство и остаётся повсюду тождественной себе. Субстанция Спинозы с её атрибутами (мышление и протяжение) по сути своей сверхчувственна - уже в силу дуализма атрибутов она «отрешена» от них и выступает как нечто среднее, неопределённое. Модусы же атрибутов есть уже модификация этих атрибутов, а не субстанции, как таковой.
Дальнейшая история развития представлений о сверхчувственной материи (субстанции) связана с представлением о ней как особой силе. Сверхчувственная сила в отличие от чувственно воспринимаемой есть особая, абсолютно самостоятельная, в себе самодвижущая сущность. Эмпирическое проявление её в виде отношения, взаимодействия между вещественно-телесными образованиями есть неистинное (невсеобщее, случайное и т.п.) проявление этой силы. Особенность субстанциальной силы состоит ещё в том, что она качественно видоспецифична и в ней при определённом её состоянии могут возникнуть новые (в себе качественно новые) субстанциальные силы, которые на неё никак не влияют и вообще не существуют для неё, или существуют, как несущественные изменения её самой (несущественные изменения её собственного качества).
Уже у Лейбница и Канта материя оказывается полностью сводимой к проявлениям силы. Правда она ещё зависима от пространства и времени, то есть первичных форм чувственности. Представления о субстанциальных силах прошли у Лейбница определённую эволюцию – от свойства субстанции до её сущности [217; 218]. Субстанция у него есть определённая сила: всякий дух есть сила, а всякая сила есть субстанция; сколько сил, столько существует и субстанций (многокачественность). Природа субстанциальных форм состоит в силе [133, с. 273.]. «Сила содержит в себе некую действенность», «эта способность действовать присуща всякой субстанции, и из неё всегда порождается какое-то движение» [133, с. 246]. Понятие силы – это «истинное понятие субстанции» [133, с. 245]. Субстанциальные силы не могут быть следствием отношения телесных форм, «а отсюда вытекает нечто аналогичное сознанию и стремлению, и, следовательно, их нужно понимать наподобие того, как мы представляем себе души» [133, с. 272 - 273]. Специфику действия самостоятельных «живых сил» Кант видит в том, что «… тело приобретает свою силу не от внешней причины, которая привела его в движение. После внешнего побуждения эта сила возникает из природной силы самого тела» [105, с. 80]. Не случайно он говорит о «сверхчувственной невидимой материи». Материи присущи силы отталкивания и притяжения, правда, только силу притяжения («от которой зависит сама возможность материи как таковой») он называет сверхчувственной. Фр. Шеллинг в ранних работах развивает кантовское учение о силах отталкивания и притяжения как двух принципах реальности, или формах материи. Позже у Шеллинга появляется синтетическая сила – сила тяжести, как конструирующий материю момент (естественно, не свободный от кантовского эмпиризма). Сила тяжести, или материя, - это проявление спящего Духа; материя – есть дух, рассматриваемый в равновесии своей деятельности. Реальность, бытие – это не дух материи, ибо оба они – два состояния одного бытия: материя сама есть угасший дух, или наоборот: дух есть материя в становлении.
У Гегеля, которого всегда представляют как абсолютного идеалиста, между тем с идеализмом не очень-то всё хорошо вяжется. Он часто говорит о диалектике формы и материи [см. напр.: 65, с. 292, 294]. Этой диалектике посвящён целый раздел [61, С. 78 - 83]. Не надо обольщаться тем, что он иногда называет эту материю абстрактной, - у него это сама сверхчувственная субстанция. Форма и материя в своей рефлексии являются моментом в развёртывании логики, а момент в ней – явление всеобщее. По всем законам диалектической логики (и гегелевской особенно) любой момент её является и абсолютным (абсолютом). Хочет Гегель того или нет, но субстанция в его логике выступает в качестве сверхчувственной материи! А если учесть такое важное обстоятельство, что понятие и идея это не одно и то же (эйдос и у Платона не является понятием сознания!), то абсолютный идеализм Гегеля оборачивается абсолютным материализмом сверхчувственной материи.
Сверхчувственная материя есть сила. О связи материи (субстанции) с силой Гегель говорит, что полярные «самостоятельно установленные [материи] переходят непосредственно в свое единство, а их единство непосредственно переходит в развертывание, и это последнее в свою очередь — назад, в сведение. Но это движение и есть то, что называется силой». Это «сила в собственном смысле» [72, Гегель Г.В.Ф. Феноменология духа. – М., 2000. – С. 73 - 74]. Силы не было бы, если бы она не существовала таким противоположным образом. Силы две – одна возбуждающая, другая возбуждаемая, затем наоборот. Игра обеих сил состоит, таким образом, в том, что они определены противоположным образом и существуют в этом определении друг для друга [72, с. 76]. Каждая из полярностей субстанции есть вся субстанция, которая содержит в себе противоположное. Взаимный переход противоположностей порождает силу и вечное самодвижение. «Из этого видно, что понятие силы благодаря удвоению в две силы становится действительным, и видно, как оно становится таковым». В логике они превращаются ... в средний термин и в точку их соприкосновения; то, что они суть, они суть только в этом среднем термине и в этом соприкосновении» [72, с. 77 ].
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
