157588 (736685), страница 2
Текст из файла (страница 2)
“Перед лицом такой перспективы, остается только подумать о том, чтобы запланировать создание аналога монашеских общин, которые уже сегодня учились бы поддерживать и передавать в обстановке такого упадка научные и технические знания, необходимые для прихода возрождения. Как организовать сохранение этих знаний, как избежать их искажения в процессе передачи и не используют ли их некоторые из таких общин для получения особой власти.”
Видно что книги и другие средства коммуникации как хранилища знаний, в модели, которую анализирует Умберто Эко являются средством получения власти в любом типе культуры: как традиционной так и модерна. Может быть только в обществе постмодерна характеризуемом общедоступностью информации, которая происходит благодаря развитию все тех же пресловутых средств коммуникации, знания и их носители перестают быть средством власти и богатства. Эко характеризовал пост-модернизм как “отношение, при котором мы не в состоянии отказаться от дорогих нашему сердцу надежд и верований, но в то же время не можем долее отдаваться им с чистосердечным прямодушием.”
Дальше “ ...Если предположить, что Средние века можно свести к некоему подобию абстрактной модели, с каким из двух периодов следует соотнести нашу эпоху? Всякая попытка установить полное соответствие была бы наивной хотя бы потому, что мы живем в период невероятно ускоренных процессов, когда происходящее за пять наших лет может порой соответствовать происходившему тогда в течение пяти веков. Во-вторых, центр мира расширился до размеров всей планеты, сегодня сосуществуют цивилизации и культуры, находящиеся на различных стадиях развития, и в обыденной жизни мы скорее склонны говорить о “средневековых условиях жизни” бенгальских народов, в то время как Нью-Йорк представляется нам процветающим Вавилоном, а Пекин — моделью новой возрожденческой цивилизации. Следовательно, параллель, если она допустима, должна устанавливаться между некоторыми моментами и ситуациями нашей цивилизации и различными моментами исторического процесса, который длился с V по XIII век нашей эры. Конечно, сравнение вполне определенного исторического момента (сегодня) с почти тысячелетним периодом во многом отдает бессмысленной игрой, и было бы таковой, если бы и в самом деле имело место. Но здесь мы пытаемся разработать “гипотезу Средних веков”...
Что же нам нужно, чтобы создать хорошие Средние века? Прежде всего, огромная мировая империя, которая разваливается, мощная интернациональная государственная власть, которая в свое время объединила часть мира с точки зрения языка, обычаев, идеологии, религии, искусства и технологии и которая в один прекрасный момент рушится из-за сложности своей собственной структуры. Рушится, потому что на границах наседают “варвары”, которые необязательно необразованны, но которые несут новые обычаи и новое видение мира. Эти “варвары” могут врываться силой, потому что хотят завладеть богатством, в котором им было отказано, или могут просачиваться в социальную и культурную материю господствующей мировой империи, распространяя новые верования и новые взгляды на жизнь. Римскую империю подтачивает вовсе не христианская этика; империя сама подточила себя, с равной готовностью приняв александрийскую культуру и восточные культы Митры или Астарты, заигрывая с магией, новыми учениями об этике сексуальных отношений, различными надеждами и представлениями о спасении. Империя включила в себя новые расовые компоненты, в силу обстоятельств упразднила многие жесткие классовые деления, уменьшила различие между гражданами и негражданами, между патрициями и плебеями, сохранила разделение по богатству, но размыла различия между социальными ролями, да и не могла поступить иначе. Она способствовала быстрому распространению культуры, возможность управлять получили представители таких национальностей, которые за двести лет до этого посчитались бы низшими, утратили незыблемый догматизм многие теологические теории. В один и тот же момент правительство могло поклоняться классическим богам, солдаты — Митре, а рабы — Иисусу. Инстинктивно преследовалась та вера, которая в конечном счете представлялась наиболее смертельно опасной для системы, но, как правило, высокий уровень терпимости позволяет принимать все...
...Короче говоря, именно там [в Америке]созрел современный западный человек, и именно в этом смысле модель Средних веков может помочь нам понять то, что происходит в наши дни: крушение Великой империи сопровождается кризисом и неуверенностью, в этот момент сталкиваются различные цивилизации и постепенно вырисовывается образ нового человека. ..
...Что сегодня мы живем в эпоху кризиса Великой Американской империи, стало уже общим местом в историографии нашего времени. ..
...Итак, начинается игра независимых частных интересов, представители которых достигают компромиссов и поддерживают взаимное равновесие благодаря услугам частной и наемной полиции, а также имеет собственные укрепленные центры для сбора сил и обороны. В результате мы становимся свидетелями того, что Коломбо называет прогрессирующей вьетнамизацией территорий, по которым во все стороны движутся отряды новых наемников (а как еще назвать “миньютмен” или “черных пантер”?)...
... большой город, не захваченный сегодня воинственными варварами и не разоренный пожарами, страдает от недостатка воды, нехватки свободной электроэнергии, паралича дорожного движения...
...“Неуверенность” — ключевое слово: это чувство следует поставить в контекст “милленаристских”, или “хилиастических”, тревог: вот-вот наступит конец света, заключительная катастрофа завершит тысячелетие. Знаменитые ужасы тысячного года были легендой, это уже доказано, но доказано также и то, что в течение всего Х века распространялся страх перед концом света (если не считать, что к концу тысячелетия этот психоз уже прошел). Что касается наших дней, постоянно повторяющиеся темы атомной и экологической катастроф являются достаточным свидетельством апокалипсических тенденций...”
Таким образом Эко сводит вместе два типа культуры в серьезной и даже мрачной модели западного общества через призму средневековья.
В менее серьезном, но более образном, похожем на анекдот про программистов эссе “Вавилонская беседа” он в диалоге двух древних программистов описывает два очень далеких друг от друга времени, фантастично смешанных через совершенно различные признаки культур. Скорее здесь описываются уже общества постмодерна и традиционное.
“УРУК: Как тебе эта клинопись? Моя рабопечатная система в десять часов завершила весь кодекс Хаммурапи.
НИМВРОД: А какая у тебя? Apple Nominator из Райской Долины?
УРУК: Ты с ума сошёл! Их больше не достанешь даже на рынке рабов в Тире. Нет, у меня египетский раб-писец, Toth 3 Megis-Dos. Расходует очень мало, горсть риса в день, и может писать иероглифами.
НИМВРОД: Но у него же ничего в памяти не остается.
УРУК: Зато форматирует прямо при копировании. Больше не нужен раб-форматировщик, который берёт глину, лепит таблицу, сушит её на солнце, чтобы другой потом на ней писал. Он лепит, сушит на огне и сразу пишет.
НИМВРОД: Но он пользуется таблицами на 5,25 египетских локтей и весит добрых килограммов шестьдесят. Почему ты не заведешь себе портативного?
УРУК: Что, какой-нибудь халдейский визор на жидком хрустале? Прибамбасы для волхвов.
НИМВРОД: Да нет, ручного раба-писца, африканского пигмея из Сидона. Ну, знаешь, как делают финикийцы - дерут всё у египтян, но потом миниатюризируют. Смотри: лэптоп, пишет, сидя прямо у тебя на коленях.
УРУК: Он горбатый, какая мерзость.
НИМВРОД: Я тебя умоляю! Ему вмонтировали в спину плату для быстро бэкапа. Один щелчок хлыстом - и он пишет тебе прямо в Альфа-Бета, видишь, вместо графического режима использует текстовой, достаточно двадцати одного знака. Запакует тебе весь кодекс Хаммурапи на нескольких таблицах 3,5.
УРУК: Но потом еще приходится покупать раба-кодировщика.
НИМВРОД: Ничего подобного. У этого карлика вшитый кодировщик. Еще один щелчок хлыстом - и он всё переписывает в клинописи.
УРУК: А графику он тоже делает?
НИМВРОД: Ты что, не видишь, что у него разные цвета? Как ты думаешь, кто сделал мне все планы для Башни?
УРУК: А ты ему веришь? Вдруг всё грохнется?
НИМВРОД: Да брось. Я загрузил ему в память Пифагора и Memphis Lotus. Даешь ему план, щелчок - и он рисует тебе зиккурат в трех измерениях. У египтян при постройке пирамид еще была десятикомандная система "Моисей", залинкованная с десятком тысяч рабов-писцов. Интерфейсы у них были не очень дружественные. Всё устаревшее железо пришлось выбросить в Красное Море, даже вода поднялась
УРУК: А для вычислений?
НИМВРОД: Он еще знает Зодиак. Мгновенно показывает тебе твой гороскоп, и - what you see is what you get.
УРУК: Дорого стоит?
НИМВРОД: Ну, если будешь покупать его здесь, то целого урожая не хватит, а если на библосских рынках, то возьмешь за мешок посевного зерна. Конечно, нужно его кормить хорошенько, потому что, сам знаешь, garbage in - garbage out.
УРУК: Ну, меня пока мой египтянин вполне устраивает. Но если твой карлик окажется совместимым с моим 3 Megis-Dos, можешь сделать, чтобы он научил его Зодиаку?
НИМВРОД: Это незаконно: когда покупаешь, должен подтвердить, что берешь его только для индивидуального пользования... Ну да ладно, в конце концов так все делают, давай их законнектим. Только я не хочу, чтобы у твоего оказался вирус.
УРУК: Он здоров как бык. Меня больше всего другое пугает: каждый день появляется новое наречие, в конце концов произойдет смешение программ.
НИМВРОД: Успокойся, только не в Вавилоне, только не в Вавилоне. ”
Средства коммуникации обществ постмодерна и традиционного, оказываются очень близкими по методу использования.
В своем романе “Имя розы” У. Эко описывает средневековый - несомненно традиционный тип культуры. Он так объясняет свой временной выбор:
“...Сперва я собирался поселить монахов в современном монастыре (придумал себе монаха-следователя, подписчика "Манифесте"). Но поскольку любой монастырь, а в особенности аббатство, до сих пор живет памятью средневековья, я разбудил в себе медиевиста от зимней спячки и отправил рыться в собственном архиве. Монография 1956 года по средневековой эстетике, сотня страниц 1969 года на ту же тему; несколько статей между делом; занятия средневековой культурой в 1962 году, в связи с Джойсом; наконец, в 1972 году - большое исследование по Апокалипсису и по иллюстрациям к толкованию Апокалипсиса Беата Лиебанского: в общем, мое средневековье поддерживалось в боевой готовности. Я выгреб кучу материалов - конспектов, ксерокопий, выписок. Все это подбиралось начиная с 1952 года для самых непонятных целей: для истории уродов, для книги о средневековых энциклопедиях, для теории списков... В какой-то момент я решил, что поскольку средневековье - моя мысленная повседневность, проще всего поместить действие прямо в средневековье. Как я уже говорил в каких-то интервью, современность я знаю через экран телевизора, а средневековье - напрямую...
... Итак, я решил не только, что рассказ пойдет о средних веках. Я решил и что рассказ пойдет из средних веков, из уст летописца той эпохи.”
Исторический момент, к которому приурочено действие “Имени розы”, определен в романе точно. По словам Адсона, “за несколько месяцев до событий, кои будут описаны, Людовик, заключив с разбитым Фредериком союз, вступил в Италию”, Людовик Баварский, провозглашенный императором, вступил в Италию в 1327 году.
Эко говорит, что специально написал первые сто страниц романа так сложно и тягуче, только для того чтобы ввести читателя в атмосферу средневекового монастыря, в котором разворачивается сюжет романа. Действительно, замкнутый, фактически отрезанный от остального мира монастырь это как бы модель традиционного общества с его привязанностью к месту, временем идущем по кругу и остальными признаками присущими таким обществам. В то же время роман оценен критиками как постмодернистский. Сам Эко реагирует на это так:
“ К сожалению, "постмодернизм" - термин годный а tout faire (на любой случай (фр) . У меня такое чувство, что в наше время все употребляющие его прибегают к нему всякий раз, когда хотят что-то похвалить. К тому же его настойчиво продвигают в глубь веков. Сперва он применялся только к писателям и художникам последнего двадцатилетия; потом мало-помалу распространился и на начало века; затем еще дальше; остановок не предвидится, и скоро" категория постмодернизма захватит Гомера.
Должен сказать, что я сам убежден, что постмодернизм - не фиксированное хронологически явление, а некое духовное состояние, если угодно, Kunstwollen (воля искусства) - подход к работе. В этом смысле правомерна фраза, что у любой эпохи есть собственный постмодернизм, так же как у любой эпохи есть собственный маньеризм (хоть я и не решил еще - не является ли постмодернизм всего лишь переименованием маньеризма как метаисторической категории). По-видимому, каждая эпоха в свой час подходит к порогу кризиса, подобного описанному у Ницше в "Несвоевременных размышлениях", там, где говорится о вреде историзма. Прошлое давит, тяготит, шантажирует. Исторический авангард (однако в данном случае я беру и авангард как метаисторическую категорию) хочет откреститься от прошлого. "Долой лунный свет!" - футуристский лозунг - типичная программа любого авангарда; надо только заменять "лунный свет" любыми другими подходящими словесными блоками. Авангард разрушает, деформирует прошлое. "Авиньонские барышни" - очень типичный для авангарда поступок. Авангард не останавливается: разрушает образ, отменяет образ, доходит до абстракции, до безобразности, до чистого холста, до дырки в холсте, до сожженного холста; в архитектуре требования минимализма приводят к садовому забору, к дому-коробке, к параллелепипеду; в литературе - к разрушению дискурса до крайней степени - до коллажей Бэрроуза, и ведут еще дальше - к немоте, к белой странице. В музыке эти же требования ведут от атональности к шуму, а затем к абсолютной тишине (в этом смысле ранний период Кейджа - модернистский).
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
