ref (735517), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Далее Ницше отмечает, что бессильные внесли в человеческую историю тот дух, который явился причиной переоценки изначальных понятий. Аристократическое уравнение ценностей (хороший, знатный, могучий, счастливый, любимый Богом) было вывернуто наизнанку, по мнению философа, с принятием христианских понятий, а корни этих понятий Ницше усматривает в монотеистической концепции иудаизма, "…а именно: " только одни несчастные - хорошие; бедные, бессильные, низкие - одни хорошие, только страждущие, терпящие лишения, больные, уродливые благочестивы, блаженные, только для них блаженство; зато вы, вы знатные и могущественные, вы на вечные времена злые, жестокие, похотливые, ненасытные, безбожные и вы навеки будете несчастными, проклятыми и отверженными"… Известно кто унаследовал эту переоценку…". Автор считает, что с иудеев начинается "восстание рабов в морали: восстание, имеющее за собой двухтысячелетнюю историю и которое теперь бросается в глаза только потому, что оно было победоносно". За две тысячи лет на стволе этого дерева мести - глубочайшей и возвышеннейшей, создающей идеалы, преобразующей ценности - выросла новая любовь, глубочайшая из всех видов любви. Ницше ставит вопрос: не был ли Иисус из Назарета - воплощённое евангелие любви, Спаситель, несущий бедным, больным, грешникам блаженство и победу - не был ли именно Он искушением, в самой жуткой и непреодолимой форме, искушением и окольным путём к тем иудейским ценностям и новшествам идеала. Разве не на обходном пути Спасителя, этого кажущегося противника и разрушителя Израиля, иудеи достигли последней цели своей высшей жажды мести - радикальной переоценки нравственных ценностей своих врагов и победителей? Ницше вопрошает: "Не было ли чёрным, тайным искусством истинно великой политики мести, дальнозоркой, подпольной, медленной и предусмотрительной мести то обстоятельство, что сам Израиль вынужден был объявить перед всем миром смертным врагом и распять на кресте орудие своей мести, чтобы … все противники Израиля могли бы безбоязненно идти на эту приманку? Да и можно ли было … при всех ухищрениях ума вообще выдумать более опасную приманку? Можно ли изобрести что-либо равное, столь же увлекательное, чарующее, оглушающее подобно губительной силе этого символа "святого креста", этого ужасного парадокса "бога на кресте", этой мистерии невообразимой, последней, крайней жестокости и самораспятия бога для спасения человека?.. Несомненно одно, что до сих пор Израиль своей местью и переоценкой всех ценностей … торжествовал постоянно над всеми другими идеалами, над всеми идеалами более возвышенными".
Здесь мне хотелось бы приостановить освещение работы немецкого философа и изложить свою точку зрения на поставленные им вопросы. При всём моём уважении к Фридриху Ницше я не могу согласиться с его взглядом на христианство, на личность Спасителя.
Во-первых, я считаю, что Церковь, Вера и Бог - явления глубоко различные по своей сущности. Церковь - это организация, институт, учреждённый самими людьми, подверженный влиянию политических и социальных факторов. За время своего существования христианская церковь, как католическая, протестантская, так и ортодоксальная, неоднократно реформировалась, динамически изменяя свои каноны и устои. Эти реформы, несомненно, инициировались людьми, хоть и считающимися пастырями рода человеческого, посредниками между человеком и Богом. И среди священнослужителей, представителей "жреческой аристократии", как именует их Ницше, во все времена было немало личностей властолюбивых, тщеславных, высокомерных, то есть проявляющих те же человеческие качества, что и простые миряне. Это не в коей мере не умаляет достоинства тех отцов церкви, которые искренне и самозабвенно, не преследуя никакой для себя выгоды стремились приблизиться к Богу, познать счастье в любви к ближнему и всепрощении.
Вера же в Бога - явление субъективное, чувство, исходящее из глубины души верующего человека. Является ли Вера потребностью человека или необходимостью, неважно, но она ни в коей мере не зависит ни от церкви, учреждённой самими людьми, ни даже от объективной реальности существования самого Бога, ведь, как известно, существование Его недоказуемо. Поэтому нельзя переносить суждение о том, что противоречие оценок нравственных понятий представителями касты священнослужителей сказалось на переоценке изначальных, аристократических ценностей, на веру в Бога, на религию, которую данные личности представляют.
Во-вторых, среди последователей христианского учения во все времена, с тех пор, как христианство стало государственной религией Великой Римской империи и до наших дней, было немало людей знатных, благородного происхождения, которые имели огромное влияние на человеческое общество и которые употребляли это влияние на совершение благодеяний чисто христианских. Именно таких людей я считаю ярчайшими представителями христианской общины всех времён и народов и думаю, что они от этого ничуть не умаляли достоинство своего происхождения и могущества, наоборот, их нравственные качества могли служить примером как для аристократов, так и для простолюдинов. Известно также, что и среди ортодоксальных иудеев с древних времён и по сей день можно назвать множество тех, кто пользуется влиянием и властью, кто богат и могущественен, поэтому трудно согласиться с мнением философа, что именно от них происходит мнение "бедные, слабые и бессильные - хорошие; богатые, знатные, сильные - дурные".
В третьих, Заповеди Христовы хоть и имеют грани соприкосновения с заповедями Ветхого Завета, но и в корне отличаются от них. Я имею в виду вторые пять заповедей, устанавливающих норму взаимоотношений между людьми. Заповеди Нового Завета гласят о любви к ближнему, об уважении к его личности, о бескорыстии по отношению к любому человеку, они призывают к неотмщению обид, в то время как заповеди Моисея завещают помогать человеку своего рода, своего племени, и провозглашают как закон: "Око за око, зуб за зуб"! Разумеется, нельзя проводить прямые аналогии между ценностями христианскими и ветхозаветными. Кроме того, Спаситель не утверждал, что богатство и могущество, равно как и высокое происхождение являются помехой на пути к спасению души, и даже знаменитая фраза "Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому попасть в рай" не говорит об этом буквально. Нет, речь идёт о том, что богатство материальное, нажитое в земной жизни, не является пропуском на небеса ("…не собирайте себе богатства на земле, но на небе…") само по себе; но если человек знатный, могущественный и благородный творит благие дела, то разве не достоин он уважения на земле и вечного блаженства в жизни небесной? И в Новом Завете мы можем найти примеры того, что среди последователей Христа ещё при жизни его были люди обеспеченные, пускай и простого происхождения. Не к полному отказу от жизни земной и переоценке изначальных аристократических ценностей призывал Спаситель, а к борьбе с очерствелостью души, корыстностью, мстительной жестокостью и злобой.
Но вернёмся к памфлету. Раскрывая суть введённого понятия восстания рабов в морали, Ницше пишет, что оно начинается с того, что жажда мести становится творческой и порождает ценности. В то время как благородная мораль возникает из торжествующего утверждения себя самого, рабская мораль с самого начала говорит нет "внешнему", "иному", "не себе", это нет и является её творческим деянием. Это превращение наизнанку определяющего ценности взгляда - это неизбежное обращение к внешнему и равнение на него, вместо обращения к самому себе и равнение на самого себя - именно и характерно для жажды мести. Мораль рабов для своего возникновения всегда нуждается первоначально во враждебном и внешнем мире, она нуждается во внешнем раздражении, чтобы вообще действовать - деятельность её в основе своей является реакцией.
При оценке благородных имеет место обратное явление: она действует и вырастает независимо, она ищет своё противоположение только для того, чтобы ещё благодарнее, ещё радостнее сказать себе самой - да. Её отрицательное понятие "низкое", "пошлое", "скверное" является только последующим, бледным изображением контраста по отношению к их положительному, насквозь пропитанному жизнью и страстью, основному понятию "Мы благородные, мы добрые, мы прекрасные, мы счастливые"! Если способ оценки благородных ошибочен и не соответствует действительности, то это относится к той области, которая им недостаточно известна, узнать которую они упорно противятся: иногда они ошибаются в оценке презираемой ими среды, человека, толпы народа. С другой стороны можно видеть, что эффект презрения, взгляда свысока, взгляда превосходства, даже если он извращает образ презираемого, далеко уступает тому извращению, какое позволяют себе по отношению к своим противникам скрытая ненависть, месть бессильного.
Ницше считает, что на самом деле к презрению примешивается слишком много небрежности, легкомыслия, слишком много невнимания и нетерпения, даже слишком много собственного радостного самочувствия для того, чтобы оно было в состоянии превратить свой объект в предмет раздражения, в чудовище. Философ приводит пример: греческое дворянство придаёт всем словам, которыми отличает от себя низший народ, почти доброжелательный оттенок, постоянно примешивая к нему известного рода сожаление, снисхождение. В конце концов, почти все слова, относящиеся к простому человеку, стали выражением "несчастного, достойного сожаления". С другой стороны, "дурной", "низкий", "несчастный" всегда звучали для греческого уха оттенком, в котором преобладало значение "несчастный". Ницше утверждает: "…Это наследство древнего, более благородного, аристократического способа оценки, который не исчезает даже в презрении…". Люди благородного происхождения чувствовали себя счастливыми; им не нужно было строить искусственно своё счастье, глядя на своих врагов, не нужно было при случае убеждать себя в этом, обманывать себя, как это обыкновенно приходится делать людям ressentiment (жажды мести). Они умели так же, как люди, преисполненные сил, следовательно, неизбежно активные люди, не отделять счастья от деятельности; деятельность они необходимо относят к понятию счастья. Это является полной противоположностью понятия "счастья" на ступени бессильных, угнетённых, исполненных ядовитыми и враждебными чувствами, у которых понятие "счастья" выступает в своих существенных чертах, как наркоз, оглушение, покой, тишина, успокоение духа, отдых тела, одним словом, пассивно. В то время как человек благородный живёт с доверием, он откровенен и даже подчёркивает свою откровенность, человек жажды мести не честен, не откровенен и не прям сам с собою. Душа, ум его любят закоулки, тайные дороги и задние двери, всё скрытое нравится ему, как его мир, его безопасность, его утеха; он умеет молчать, не забывать, ждать, предварительно унижаться и смиряться.
В связи с этим утверждением Фридриха Ницше мне приходит на ум известный пример - так называемое "Общество вольных каменщиков", мировая паутина масонских лож, только официальная история которой насчитывает более четырёх веков, на самом же деле корни этой организации несоизмеримо глубже в историческом смысле. Что может быть более красноречивым примером вышесказанного, как не тайная, экзотерическая подоплёка масонских обрядов, знаний и суждений? Деятельность этого ордена "благодетелей человечества" всегда была сокрыта от общества, истинные же цели его не всегда были понятны даже большинству далеко не рядовых посвящённых. Но я могу утверждать однозначно, и это давно уже не секрет для многих из нас, что масонская организация причастна, если не напрямую, то косвенно, ко всем европейским революциям, начиная с революции 16 века в Нидерландах и заканчивая октябрьским переворотом 1917 года, столь трагического для нашей Родины. Что ещё, как не жажда мести, могло толкать масонов на борьбу с законными правящими аристократическими партиями, на подстрекательство и призывы к свержению монарших домов - лучших семей Европы - и кровавому избиению благородных представителей дворянского сословия?
Далее Ницше пишет, что порода таких людей, людей жажды мести, неизбежно становится в конце концов умнее (мне хочется добавить - хитроумнее, изворотливее), чем какая либо благородная раса и будет совершенно в другой мере ценить ум; она ценит ум, как первое условие существования, между тем как ум благородных рас имеет тонкий оттенок роскоши, утончённости: - он не имеет здесь того существенного значения, какое имеет полная уверенность в функциях регулирующих бессознательных инстинктов или даже известное безрассудство, смелое наступление, будет ли это по отношению к опасности или к врагу, или мечтательный взрыв гнева, любви, почтительности, благодарности и мести, что во все времена отличало благородные души. Даже сама жажда мести благородных людей, когда она ими овладевает, происходит и исчерпывается в немедленной реакции и поэтому не отравляет. С другой стороны она вовсе не имеет места в тех бесчисленных случаях, когда это имеет место у всех слабых и бессильных. Неумение долгое время серьёзно относиться к своим врагам, своим неудачам, даже к своим дурным поступкам - это признак сильных, совершенных натур, в которых имеется избыток пластической, образовательной, исцеляющей и позволяющей забыть силы. Именно такой человек одним движением сбрасывает с себя много бесов, которые внедряются в другого; только в данном случае и возможна настоящая "любовь к своим врагам" Здесь Ницше подразумевает известную христианскую заповедь: "Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас". Как много уважения проявляет благородный человек по отношению к своим врагам! - а такое уважение уже является мостом к любви… Он требует себе врага как отличия, он не выносит иного врага, кроме такого, в котором нет ничего достойного презрения и очень многое достойно уважения; равного себе по благородству врага!
Зато представьте себе "врага" в том виде, как его представляет себе человек жажды мести - именно здесь это его дело, его творчество: он создаёт "злого врага", "злого" именно в качестве основного понятия, исходя из которого, как его отражение и противоположность он выдумывает и "хорошего" - себя самого. И происходит это совершенно обратно тому, как у благородного, который создаёт основное понятие "добрый" первоначально и независимо, исходя именно из себя самого, и только затем создаёт представление о "дурном". Ницше сопоставляет: "Это "дурное" благородного происхождения и то "злое" из бродильного котла ненасытной ненависти - первое, созданное впоследствии, побочное, дополнительный цвет; второе, напротив, оригинал, начало, настоящее деяние в концепции нравственности рабов - как противоположны эти оба понятия "дурной" и "злой", которые, по-видимому, противополагаются одному и тому же понятию "хороший"! Но это не одно и то же понятие "хороший". Напротив, нужно спросить себя, кто собственно является злым согласно морали ressentiment (людей жажды мести). Строго говоря, это и есть именно "хороший" с точки зрения другой морали, именно благородный, могущественный, господствующий, только получивший иную окраску, иное значение, обратное изображение в ядовитом глазу".
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
