22010-1 (735033), страница 3
Текст из файла (страница 3)
Все эти прагматические речи об истинах во множественном числе, об их пользе и приносимом ими удовлетворении, об успехе, с которым они работают и пр. все это наводит человека интеллектуалистической складки на мысль о какихто грубых, низкопробных подделках и суррогатах истины. Такие истины для него не реальные истины. Такие суждения чисто субъективны. Объективная истина, напротив того должна быть чемто неутилитарным, высоким, утонченным, отдаленным, возвышенным, витающим над землей. Объективная истина должна быть абсолютным соответствИем между нашими мыслями и столь же абсолютной действительностью. Она должне быть тем, что мы обязаны мыслить безусловно. Условный характер того, как мы фактически мыслим, не имеет никакого значения: это касается психологии. Долой во всех этих вопросах психологию и да здравствует логика.
Взгляните, как велик контраст между обоими этими духовными типами! Прагматизм применямся к конкретному, к фактическому, наблюдает истину за ее работой в отдельных случаях затем обобщает.
Истина для него это родовое название для всех видов определенных рабочих ценностей в опыте. Для рационалиста она остается чистой абстракцией, перед голым именем которой мы должны почтительно преклоняться. В то время, как прагматик пытается доказать обстоятельство, почему именно мы должны оказывать истине такое почтение, рационалист не в состоянии узнать тех конкретных фактов, из которых извлечена его собственная абстракция. Он обвиняет нас в том, что мы отрицаем истину. На самом же деле мы стараемся лишь точно объяснить, почему люди ищут истину и всегда обязаны искать ее. Человек абстрактного склада мысли буквально отпрядывает при виде конкретных фактов, он решительно предпочитает все бледное, прозрачное, схематичное. Если бы ему предложили на выбор два мира, он непременно взял бы себе мир бесплодных схем, а не богатый и разнообразный мир конкретной действительности. Схема чище, яснее, благороднее. Я надеюсь, что с дальнейшим ходом лекций прагматизм, благодаря своей конкретности и близости к фактам, сумеет завоевать к себе ваши симпатии. В своей приверженности к фактическому он не только следует примеру других наук, объясняя неизвестное через известное, уже наблюденное. Прагматизм гармонически объединяет старое и новое. Он превращает абсолютно пустое понятие статистического отношение "соответствия" между духом и действительностью (позже мы разберемся в том, что собственно это значит) в доступное и ясное для каждого понятие о деятельном и многообразном взаимодействии между нашими частными мыслями и великим миром чужих опытов, в котором эти мысли играют свою роль и имеют свое значение.
Но в настоящий момент довольно об этом. Я должен отложить на позже оправдание того, что теперь говорю. Пока же я желаю сказать, несколько слов в объяснение сделанного мной на предыдущей лекции утверждения, будто прагматизм сумеет объединить в одно гармоническое целое эмпирический склад мышления с религиозными потребностями человека.
Вы помните, вероятно, мое замечание о том, что люди, которые по своему темпераменту являются горячими поклонниками фактов, отталкиваются от модной ныне идеалистической философии, обнаруживающей весьма слабую симпатию и интерес к фактической деятельности.
Эта философия для них чересчур интеллектуалистична. Старомодный атеизм с его Богом "небесным монархом", скроенным из кучи непонятных и нелепых "атрибутов", был довольно плох. Всетаки в этом тезисе еще чувствовался некоторый контакт с конкретной действительностью, пока он упорно держался за аргумент от наблюдаемой в природе целесообразностью. С тех пор, как дарвинизм изгнал раз и навсегда теологические концепции из умственного обихода представителей науки, теизм потерял и эту свою опору. Единственное представление о божестве, которое еще в силах завладеть воображением современника зто представление о некотором имманентном пантеистическом боге, действующем скорее в вещах, чем над ними. В наше время люди, ищущие философской религии, обыкновенно с большими надеждами обращаются к идеалистическому пантеизму, чем к старому дуалистическому теизму, хотя, надо заметить, и последний еще имеет еще довольно искусных защитников.
Но, как я уже сказал на первой лекции, для людей, любящих факты, для людей эмпирического склада мысли, нелегко усвоить себе предлагаемую им здесь разновидность пантеизма. Это пантеизм абсолютистской марки, вскормленный на чистой логике, презирающий прах. У него нет никакой связи с конкретной действительностью.
Абсолютный дух служащий ему суррогатом Бога утверждается им, как рациональная предпосылка всех решительно отдельных явлений. Но он в высшей степени равнодушен к тому, что на самом дзле представляют собой в нашем мире отдельный факт. Чем бы эти факты не были, абсолютное есть их источник и начало. Как в басне Эзопа о больном льве, все следы ведут в берлогу Абсолютного (ни один след не ведет обратно). С помощью Абсолютного вы не можете спустится в мир конкретной действительности. Исходя из своего понятия об Абсолютном, вы не сумеете сделать ни одного скольконибудь значительного и важного для вашей жизни конкретного вывода. Конечно, Абсолютное внушает вам уверенность, что для Него, для его вечных путей мышления, все обстоит превосходно. Но затем оно предоставляют вас и ваше конечное спасение на собственно ваши слабые силы.
От меня, разумееется, далека мысль отрицать все величие этой концепции или отнимать у неё способность давать религиозное утешение целой категории весьма почетных лиц. Но с чисто человеческой точки зрения нельзя спорить против того, что это учение страдает абстрактностью, отчужденностью от всего мирского. Оно вполне продукт того, что я рискнул назвать рационалистическим темпераментом. Оно пренебрегает нуждами эмпиризма. На месте реального мира с его богатством и многообразием оно представляет какую-то бледную схему. Оно утонченно красиво, оно благородно в том, дурном смысле, по которому быть благородным значит быть неспособным к черной работе. В этом действительном мире, полном грязи и пота, когда говорят о какомнибудь мировоззрении, что оно"благородно", это, должно, помоему являться как бы призумпцией против истинности данного учения; своего рода философской дисквалификацией.
Князя тьмы нам изображают в виде джентельмена: но бог неба и зем ли чем бы он не был в других отношениях во всяком случае не джентельмен. Нам здесь, на земле, во прахе наших человеческих мук, его черная работа нужнее, чем нужно его величие на небесах.
Прагматизм, как он не привержен к фактам, отличается, одна ко, тем от обычного эмпиризма, что не тяготеет, подобно ему, к материализму. Больше того, он ничего не имеет против употребления абстракций, если ими пользуются лишь с той целью, чтобы лучше разобраться в конкретных фактах, и если они действительно ведут к чему-либо. Так как он принимает лишь такие выводы, которые вырабатываются совместно нашим духом и нашим опытом, то он не имеет априорных предубеждений против религии. Если кежется, что религиозные идеи имеют ценность для действительной жизни, то с точки зрения прагматизма, они будут истинны в меру своей пригодностидля этого. Что же касается вопроса о том, можно ли им приписать большую меру истинности, то решение его будет целиком зависеть от их отношений к другим истинам, которые тоже должны быть признаны.
Это положение можно применить к сказнному мной сейчас о теории Абсолютного, выдвигаемой трансцендентальным идеализмом. Я назвал это учение величественным и сказал, что оно доставляет религиозное утешенье целой категории лиц, но в то же время я упрекал его в отчужденности от всего мирского и в бесплодности. Но поскольку, Абсолютное доставляет это утешенье, он конечно, не бесплодно; оно имеет эту меру ценностей; оно исполнят реальную, конкретную функцию. В качестве хорошего прагматиста я обязан был бы сам назвать Абсолютное "постольку" истинным и я, не колеблясь, делаю это теперь.
Но что, собственно, означает в данном случае выражение пос тольку? Чтобы ответить на этот вопрос мы должны лишь применить к нему прагматический метод. Что имеют в виду верующие в Абсолютное, когда говорят, что эта вера доставляет им утешение? Ход их мыслей таков: раз в Абсолютном все конечное зло уже преодолено, то мы вправе когда мы только захотим рассматривать все временное и проходящее, как потенциально вечное, мы можем с уверенностью уповать на исход и, нисколько не греша, оставить все не нужные страхи и заботы о нашей конечной ответственности. Словом, они думают, что мы имеем право устраивать себе иногда, так сказать, духовные вакации, предоставить колеснице мировой истории катиться по собственной своей воле, с сознанием того, что судьбы мира в лучших руках, чем наши, что нам нечего в них вмешиваться.
Вселенная это такая система, индивидуальные члены которой могут при случае отбросить от себя все тревоги, система, в которой имеют право на существование настроение беззаботности и духовные вакации: такова, если я не ошибаюсь, хотя бы часть того, что понимают под Абсолютным, такова та крупная разница в наших конкретных опытах, в которой заключается его искренность для наст, такова его ценность наличными, если истолковать его прагматически. Обыкновенный профан в философии, имеющий благоприятное мнение об абсолютном идеализме, не отважится в своих представлениях об Абсолютном идти дальше этого. Абсолютное пригодно для него ровно постольку, и это "постольку" само уже очень ценно. Поэтому он чувствует себя неприятно, когда мы с неверием говорим об Абсолютном, и не обращает внимания на нашу критику, так как она имеет дело с теми сторонами идеалистической концепции, за которыми он не в состоянии следовать.
Если Абсолютное означает это и только это, то кто будет в состоянии отрицать истину его? Отрицать его это означает утверждать, что люди никогда не должны сбрасывать с себя забот и устраивать себе вакации. Я хорошо понимаю, каким диким должно казаться каждому из вас утверждение, что какаянибудь мысль "истинна" постольку, поскольку вера в неё выгодна для нашей жизни. Вы легко, конечно, согласитесь, что поскольку мысль полезна, она хороша. Если то, что мы делаем с помощью какойнибудь мысли, хорошо, то вы готовы будете признать, что и мысль сама хороша в той же мере, ибо, обладая ею, мы чувствуем себя лучше. Но не значит ли это, скажете вы, злоупотреблять смыслом слова "истина" если наосновании этого назвать мысль также и "истинными"? Ответить исчерпывающим образом на этот вопрос трудный для меня, в данной стадии моего изложения, невозможно. Вы затрагиваете здесь центральный пункт нашего (т. и. Шиллера, Дьюи и моего собственного) учения об истине, и подробно анализировать его я сумею только в шестой лекции. Теперь позвольте мне лишь сказать, что истина это разновидность благого, а не как это обыкновенно думают, отличное от благого и соподчиненная с ним категория. Истинным называется все то, что оказывается благим в области убеждений, и благим вдобавок в силу определенных наглядных оснований. Вы, конечно, согласитесь, что если бы в истинных мыслях не было ничего хорошого для жизни, если бы знание их было положительно вредно, а полезными были бы только ложные мысли, то никогда не образовалось бы и не приняло бы характер догмы ходячее мнение, что истина божественна и драгоценна, и что обазанность каждого стремиться к истине. В мире, подобном этому, нашим долгом было бы скорее бежать от истины. В нашем же действительном мире мы видим, что по добно тому, как некоторые питательные вещества бывают не только приятны на вкус, но и хороши для наших зубов, нашего желудка, на ших тканей, так и некоторые идеи не только приятны как объекты мышления или как опоры для других, доогих нам идей, но и полезны также в практической борьбе жизни.
Если бы перед нами был какойнибудь иной лучший образ жизни и если бы вера в какуюнибудь идею помогала нам вести этот образ жизни, тогда действительно было бы для нас лучше верить в эту идею, исключая, разумеется, тот случай, когда вера в нее пришла бы в столкновение с другими, более важными, жизненными интересами.
"То, во что было бы для нас лучше верить!". Это звучит вполне как определение истины. Это похоже очень на то, как если бы сказать:"то, во что мы обязаны веритъ": а в этом определении никто из вас не найдет ничего дикого. Разве мы не обязаны всегда верить в то, во что для нас лучше верить. И можем ли мы тогда надолго разлучить понятие того, что для нас лучше, от того, что для нас истинно?
Прагматизм дает на это отрицательный ответв, и я с ним впол не согласен. Вероятно, вы также с этим согласитесь, поскольку вопрос ставится в абстрактной, общей форме. Но у вас остается подозрение, что если мы на практике будем верить во все, что хорошо для нашей личной жизни, то мы начнем снисходительно относиться ковсякого рода фантастическим измышлениям на счет этого мира и ко всякого рода сантиментальным суевериям на счет того мира. Ваши подозрения, несомненно, вполне основательно, и очевидно, что при переходе от абстрактной формулы к конкретной действительности происходит нечто, усложняющее положение вещей. Я сказал сейчас перед этим, что то, во что для нас верить истинно, исключает тот случай, когда эта вера приходит в столкновение с каким-нибудь другим жизненным интересом. Но в действительности жизни с какими жизненными интересами особенно легко способно придти в столкновение какоенибудь определенное частное убеждение? Очевидно, с жизненными интересами, вызываемыми другими убеждениями, если эти последние оказываются несовместимыми с первыми. Иначе говоря, величайшим врагом любой из наших истин является вся масса наших прочих истин. У истин необычайно могучий инстинкт самосохранения и желание истребить все то, что противоречит им. Моя вера в Абсолютное, основанная на сознании того блага, которое доставляет мне эта вера, должна, если можно так выразиться, пройти сквозь строй всех моих остальных истин. Допустим, что она истинна в том отношении, что дает мне духовные вакации. Тем не менее Абсолютное, как я его понимаю позвольте мне говорить откровенно и только от своего собственного имени проходит в столкновение с другими моими истинами и ради него я совсем не намерен пожертвовать доставляемой мне ими пользой. Может оказаться, что Абсолютное ассоциируется с такими логическими концепциями, к которым я отношусь враждебно, или же оно запутывает меня в неприемлимые для меня метафизические парадоксы и тогда и т. п. Но у меня уже и так довольно неприятностей в жизни и у меня нет никакой охоты прибавлять к ним новых, происходящих от разных логических несуразностей, связанных с теорией Абсолютного, поэтому я лично и жертвую Абсолютным. Я тоже себе устраиваю духовные вакации, но, как профессиональный философ, я пытаюсь оправдать их, исходя из какогонибудь другого принципа.
Если бы я мог ограничить свое понятие об Абсолютном только его функцией давать вакации, то, оно, конечно, не пришло бы в столкновение с другими моими истинами. Но мы не в состоянии ограничивать таким образом своих гипотез. У них имеются еще добавочный признаки, и онито именно и приходят в столкновение с накопленным запасом истин. Мое сомнение в Абсолютном означает собственно сомнение в этих добавочных признаках, ибо я вполне верю в закономерность духовных вакаций.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
