22010-1 (735033), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Одна из наиболее разрабатываемых в наше время отраслей философии это так называемая индуктивная логика, т. е. изучение условий, при которых развивались науки. С некоторого времени все пишущие по этому вопросу стали обнаруживать замечательное единодушие в своем понимании того, что представляют собой законы природы и элементарные феномены и поскольку они выражаются в математических, физических и химических формулах. Когда были найдены первые математические, логические и физические единообразия первые законы то исследователи были так поражены получившейся красотой, простотой и ясностью результатов, что проверили, будто они раскрыли подлинные мысли Всемогущего. Оказалось, что его дух также проявляет себя в грандиозных силлогизмах. Оказалось, что и он мыслит в конических сечениях, квадратах, корнях и пропорциях. Он занимается геометрией, подобно Евклиду. Он сделал то, что пла неты в своем движении подчиняются кеплеровым законам; он сделал то, что скорость падающих тел растет пропорционально времени; он сделал то, что лучи света при преломлении подчиняются законам синусов; он создал классы, порядки, семейства и роды животных и растений и установил между ними неизменные различия. Он мыслил архетипы всех вещей и предначертал их изменения. И когда мы теперь сызнова открываем какоенибудь из этих удивительных его предначертаний, мы улавливаем подлинные намерения его духа.
Но вместе с дальнейшим развитием науки стала укрепляться мысль, что большинство, а, может быть, и все и наших законов природы имеют только приблизительный характер, кроме того, сами законы стали так многочисленны, что их даже невозможно сосчитать.
Во всех областях науки имеются кроме того многочисленные конкурирующие формулировки законов, и исследователи мало помалу привыкли к мысли, что ни одна теория не есть абсолютная копия действительности и что может быть полезной с какойнибудь определенной точки зрения. Огромное значение теории заключается в том, что они суммируют старые факты и ведут к новым. Они представляют собой своеобразный искусственный язык, своего рода логическую стенографию, как ктото назвал их, служащую нам дли записи наших отчетов о природе. А все языки, как известно, допускают некоторую свободу в способе выражения, и к тому же в них имеются различные наречия.
Таким образом человеческой произвол изгнал из научной логики божественную необходимость. Если я назову имена Зигварта, Маха, Оствальда, Пирсона, Пуанкаре, Дюгема, Рюцссена, то специалисты вас легко поймают, какое направлены я имею в виду и сумеют присоединить сюда еще другие имена.
Несомые на гребне этой научной волны появляются затем Шиллер и Дьюи своим прагматическим объяснением того, что повсюду значит "истина". "Истина", учат они, означает в наших мыслях и убеждениях то же самое, что она значит в науке. Это слово означает только то, что мысли (составляющие лишь часть нашего опыта) становятся истинными ровными поскольку они помогают нам приходить в удовлет ворительное отношение к другим частям нашего опыта, суммировать их и резюмировать с помощью логистических сокращений вместо того, чтобы следовать за нескончаемой сменой отдельных явлений. Мысль, которая может, так сказать, везти нас на себе: мысль, которая успешно ведет нас от какойнибудь одной части опыта к любой другой, которая целесообразно связывает между собой вещи, работает надежно, упрощает, экономизирует труд такая мысль истинна ровно постольку, поскольку она все это делает. Она истинна, как орудие логистической работы, инструментально. В этом заключается "инстру ментальная" точка зрения на истину, с таким ca/%e. , развиваемая в Чикаго (Дьюи), та точка зрения, что истина наших мыслей означает их способность работать на нас, с таким блеском возвещенная в Оксфорде (Шиллером).
Дьюи, Шиллер и их сторонники дошли до этой общей теории истины, следуя просто примеру геологов, биологов и фолологов. Решительный шаг в развитии и установлении этих наук был сделан плодотворной мыслью исходить из какихнибудь простых, наблюдаемых в настоящее время в действии, процессов как, например, дунудация гор благодаря выветриванию и уклонение от родительского типа, из менения языка, благодаря обогащению его новыми словами и новыми способами произношения и затем обобщить их, применить их ко всем временам, получая таким образом огромные результаты от суммирования на протяжении многих веков мелких действий.
То, доступный для наблюдения момент, который Дьюи и Шиллер выделяли специально для своего обобщения, заключается в известном всем процессе, с помощью которого всякий отдельный человек приспосабливается к новым мнениям. Этот процесс повсюду и всегда один и тот же. У индивида имеется уже запас старых мнений, но случайно они сталкиваются с новым опытом, вносящим в их среду элемент брожения. Например, ктонибудь противоречит этим мнениям, или сам он в минуту размышления находит, что они противоречат друг другу, или же он узнает о фактах, с которыми они не согласны, или в нем поднимаются желания, которых они уже не могут удовлетворить. В результате, во всяком случае, получается внутренняя тревога, чуждая до сих пор духу индивида, тревоги, от которой он пытается освободиться, изменяя свои прежние мнения. Он спасает из них столько, сколько может, так как в вопросах верований и убеждений все мы крайне консервативны. Он пробует сперва изменить одно какое-нибудь мнение, потом другое (они ведь неодинаково поддаются изменениям), пока, наконец, у него не блеснет какаянибудь мысль, которую можно присоединить к старому запасу, произведя в нем минимальное нарушение, мысль, которая является как бы посредником между старым и новым опытом, весьма успешно и удачно соединяя их между собой.
Эта новея мысль признается тогда за истинную, она сохраняет старый запас истин с минимумом знаний в нем модифицирует его лишь настолько, насколько это требуется для возможности вмещения новой истины. Этот процесс модификации совершается по наиболее привычным, наиболее проторенным путям мышления. Гипотеза, слишком резко разрывающая с прошлым и нарушающая все наши предвзятые мнения, никогда не будет признана за истинное объяснение нового явления. Мы будем упорно искать до тех пор, пока ни найдём чегонибудь менее эксцентричного. Даже сильнейший переворот в убеждениях и верованиях человека оставляют незатронутыми значительнейшую часть его прежних взглядов. Время и пространство, причина и следствие, природа и история, весь ход собственной жизни человека остаются неподверженными действию подобных переворотов. Новая истина всегда посредник, всегда миротворец. Она сочитает старые мнения с новым фактом при минимуме перетурбаций и при максимуме непрерывности. В наших глазах всякая истина прямо пропорционально ее успеху в разрешении этой задачи на максимум и минимум. Но, разумеется, успех при решений этой задачи вещь весьма относительная. Мы говорим, например, что какаято теория в целом решает эту задачу удовлетворительнее какойто другой; но слово "удовлетворительнее" относятся здесь лишь к нам самим, различные люди будут и различно понимать пластично, неопределенно.
Теперь я вас попрошу обратить особенное внимание на роль, которую играют старые истины, источником многих несправедливых обвинений, направленных против прагматизма, является то, что с mb(, обстоятельством не считается. Значение этих старых истин вещь первостепенной важности. Верность и уважение к ним это первый принцип, и в большинство случаев даже единственный принцип; ибо весьма часто, когда приходится иметь дело с явлениями, настолько новыми, что они требуют серьёзного изменения в наших прежних мнениях, люди игнорируют эти последние целиком или же дурно обращаются с теми, кто стоит за них.
Вы, конечно, хотите услышать примеры, поясняющие этот про цесс роста истины. Единственная трудность здесь это изобилие материала. Простейший случай новой истины мы имеем, разумеется, тогда, когда к нашему опыту присоединяются новые виды фактов или новые отдельные факты старых видов . Это чисто количественное нарастание нашего опыта не ведет за собой никаких изменений в старых воззрениях. Дни следуют один за другим, и вносимое каждым из них новое содержание просто прикладывается к прежнему запасу. Само по себе это новое содержание не истинно; оно просто происходит, оно есть, истина же это то, что мы говорим о нем, и когда мы говорим, что оно пришло, то истина и заключается просто в этой формуле прибавления.
Но часто приносимое новым днем содержание нас принуждает к модификациям. Если я начал вдруг издавать пронзительные крики и вести себя, как сумасшедший на этой кафедре, что побудило бы многих из вас изменить свое мнение и ценности моей философии. В один прекрасный день появился "радий" как новое жизненное содержание, и одно время, казалось, вступил в противоречие с нашими основными воззрениями ни закономерность явлений природы, закономерность, формулированную в так называемом законе сохранения энергии. Когда увидели, что радий выделяет тепло в неограниченном количестве и словно выкладывает его из собственного своего кармана, то что показалось нарушением закона сохранения энергии. Что оставалось думать? Если допустить, что путем лучеиспускания радий высвобождает особую внутриатомную "потенциальную" энергию, о существовании которой до сих пор и ни подозревали, то принцип сохранения был бы спасен. Сделанное Рэмсеем наблюдение, что в результате лучеиспускания радия получается гелий, открывало дорогу для этои гипотезы.
В настоящее врямя точка зрении Рэмсея всеми признается истинной: хотя она и расширяет наши старые понятия об энергии, но благодаря ей в прежних наших воззрениях произведены минимальные изменения.
Я не буду умножать примеров. Всякое новое мнение признается "истинным" ровно постольку, поскольку оно удовлетворяет желанию индивида согласовать и ассимилировать свой новый опыт с запасом старых убеждений. Оно должно одновременно охватывать собой новые факты и тесно примыкать к старым истинам, и успех его (как я только что сказал) зависит от маментов часто личного, индивидуального свойства. При росте старых истин путем обогащения их новыми большую роль играют субъективные основания. Мы сами являемся составной частью этого процесса и подчиниемся этим субъективным основаниям. Та новая идея будет наиболее истинной, которая сумеет наудачнейшим образом удовлетворить оба этих наших требования. Новая идея делает себя истинной, заставляет признать себя истинной в процессе своего действия, своей "работы". Она словно прививает сама себя к прежнему запасу истин, который таким образом увеличивается, подобно дереву, растущему благодаря действию нового отлагающегося слоя камбия.
Дьюи и Шиллер, идя дальше, обобщают это наблюдение и применяют его к самым старым слоям истины. И они тоже негода были гибкими, пластичными. И они тоже были признаны истинными по субъективным основаниям. И они тоже являлись посредниками между более древними истинами и такими, которые в то время представляли собой новые наблюдения. Чисто объективной истины истины, при установлении которой не играло бы никакой роли субъективное удовлетворение от сочетания старых элементов опыта с новыми элементами такой истины нигде нельзя найти. Те основания, в силу которых мы называем вещи истинными, представляют собой также те основания, в силу которых они суть истинные ибо "быть истинным" и значит только совершить тот акт сочетания.
Субъетивное, человеческое, оставляет, таким образом, на всем свой след. Истина независимая, истина, которую мы только находим; истина, которую нельзя приспособить к человеческим потребностям; истина, одним словом, неисправимая, неизменная такая истина существует, разумеется, и лии же принимается существующей мыслителями рационалистами. Но в этом случае она обозначает лишь мертвую сердцевину живого дерева; её существование означает лишь, что и истина имеет свою палеонтологию, свой срок давности, что она с годами службы окостеневает, окаменевает в глазах людей от одной тольжо старостии. Но как гибки еще, тем не менее, и древнейшие истины это было наглядно показано в наши дни переворотом, происшедшим в логических и математических понятиях, которые, повидимому, захватывают уже и физику. Старые формулы истолковываются теперь как частные случаи более объемлющих принципов, о современной форме и формулировке которых наши предки не имели даже ни малейшего представления.
Этой теории истины Шилер дал название "гуманизм", но так как и для нее начинает входить во всеобщее употребление слово прагматизм, то я в настоящих лекциях и буду говорить о ней под этим именем.
Итак, прагматизм представляется, вопервых, известным методом; вовторых, известной генетической теорией истины. В дальнейшем темы наших бесед будут обе эти вещи.
Большинству из вас, я уверен, сказанное мной о теории истины поккажется в виду краткости изложения неясным и неудовлетворительным. В дальнейшем я постараюсь сделать необходимые дополнения и разъяснения. В лекции о здравом смысле я попытаюсь объяснить, что я имею в виду, говоря об окаменевших от древности истинах. В другой лекции и подробно остановлюсь на приведенной выше теории, согласно которой наши мысли истины прямопропорционально успешности их посреднической миссии. В третьей лекции я покажу, как труд но отличить в развитии истины факторы субъективные от факторов объективных. Вы, может быть, не станете следить за всеми моими лекциями; а если и станете, то, может быть не во всем со мной согласитесь. Но я уверен во всяком случае, что вы вполне серьезно и с должным вниманием отнесетесь к моей попытке.
Вы, вероятно, с изумлением узнаете, что на теории Шиллера и Дью сыпался град насмешек м издевательств. Весь рационализм в своем целом воостал против них. В влиятельных кругах особенно резко накинулись на Шиллера; его третировали как негодного школьника, заслужившего того, чтобы его высечь. Я упоминаю об этом лишь потому, что тот факт бросает много света на рационалистический температмент, который я противопоставил темпераменту прагматизма. Праэгматизм чувствует себя неудобно, неуютно вдали от фактов. Рационализм чувствует себя отлично лишь посреди абстракций.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
