128178 (719113), страница 4

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 4)

Словом «нет» объединить легче, тем более, что оно ориентиру­ет на уничтожение, изъятие, устранение. Люди, которые не мо­гут найти себя в серьезном и полезном деле, свое чувство непол­ноценности легче всего могут облегчить протестами и разрушени­ем. Впоследствии названия этих «героев» своего времени по справедливости обретают зловещий смысл: опричник, фашист, чекист, хунвэйбин. Дело даже не в том, что таких людей стано­вится больше, а в том, что они начинают играть активную роль, заглушая голоса более благоразумных. Начинается нравственное одичание, излечение от которого проходит очень медленно. Кон­фликт экстремизма и сознательности разделяет страну, захваты­вая все социальные слои. Так тоталитарная власть демонстриру­ет «общественную поддержку» своим крутым мерам.

Не менее парализует страну и возникающий конфликт долж­ного и сущего. Все государственные информационные средства ра­ботают только в поддержку своего безгрешного правительства. Значит, сведения о недостатках устраняются из официальной кар­тины жизни. Но ведь информация о какой-либо неполадке — это только ее симптом, а замалчиванием симптома не излечишь бо­лезнь. Просто она будет развиваться неконтролируемо. Обладая полнотой власти, высший правительственный эшелон меньше всего связан с почвой, с реальными процессами жизнестроительства. Отбирая информацию по критерию должного, власть все боль­ше слепнет, все сильнее погружается вены наяву. Но «низы» не могут создать богатой и связной картины происходящего, ибо на­ходятся под неусыпным контролем власти. Они опираются скорее на свой эмпирический опыт и не доверяют официальному мифу. Ин­формационные потоки в социальных структурах становятся дез­организованными. Терпеливая и сложная работа по выработке рациональных идей заменяется безнадежным отмахиванием от официальной брехни. В литературе эта проблема иллюзий и ре­альности является одной из ведущих. Чего только стоит одно выс­казывание Чичикова о мертвых душах, которые он хочет приоб­рести: «не живые в действительности, но живые относительно за­конной формы»!

Реально работающие сословия, лишенные нормальной инфор­мации об общественной жизни, все равно вынуждены делать свое дело и не могут укусить локоть, даже если это им прикажут. Но и отказаться не могут. Поэтому приказы начальства должны казать­ся исполненными, для чего изыскивается изощренный и извра­щенный путь отчетности. Любая же проверка вскрывает подлоги и приписки. Растет взаимное ожесточение. Начальство во всех исполнителях начинает видеть помеху их административным стремлениям. Низшие же сословия призывают чуму на голову «бояр». А в фольклоре все больше появляется пословиц пессими­стического или циничного свойства: «Плетью обуха не переши­бешь», «Не подмажешь – не поедешь», «Высоки пороги на мои ноги», «Правда хорошо, а счастье лучше».

Общество авторитарного типа очень медленно обретает мате­риальные и культурные блага. Правительство занято самосохра­нением и самооправданием. Труженики прижаты к черте беднос­ти. Но и властные структуры не лишены специфических для это­го типа правления конфликтов.

Поиски врагов не могут ограничиться выуживанием недоволь­ных из низших сословий. Чтобы держать в узде правительствен­ный аппарат, власть должна постоянно бросать на растерзание толпе и своих представителей, которые ее якобы порочат. В Рос­сии самодержавие постоянно играло с низами в игру «плохие боя­ре» . Любое устранение негодного оппозиционера из знати обстав­лялось как забота царя об общей справедливости (а в народном со­знании царь хорош, а бояре — железные клювы). Но не менее действенным является уничтожение невиновного в приписывае­мом преступлении функционера. Если он виноват, то его наказа­ние можно объяснить рационально. А это нежелательно, так как в таком случае может зародиться крамольная идея соучастия во власти и стремление улучшить положение дел, что дискредити­рует начальство, которое как бы недосмотрело.

Полезный для дела диалог лучше вести рационально. Но по­слушание и беспрекословное подчинение возрастает на почве ир­рационального. Бойся и на всякий случай забегай вперед в услуж­ливости перед начальством, в демонстрации преданности. И если кого-то из твоего окружения поразил гром немилости, а ты не зна­ешь причины, то тем лучше. Свое нынешнее положение ты мо­жешь рассматривать как чудо, как благоволение власти. Можно представить, какие трудности испытывает в таких условиях чес­тный и рационально мыслящий функционер. Он ведь попадает в зону конфликтов, протекающих по закону волчьей стаи: демон­стрируй слабому свою силу, а сильному — покорность; обязатель­но участвуй в травле обреченного на гибель; не имей своего мне­ния; не упускай своего; не высовывайся.

Положение усугубляется тем, что при тоталитарной власти невиновных-то и не бывает. Послушание функционера достига­ется не только демонстрацией расправы над тем, чья вина непо­нятна. Требуется участие в расправе. Мало того, особенно важно заставить неоперившегося функционера продать или осудить того, в чьей невиновности он не сомневается (друга, близкого род­ственника). Затем сработает механизм когнитивного диссонан­са: если я это сделал, значит, надо было. А рана на совести оста­нется. И чтобы не заросла, нужно и впоследствии эксперимент повторить.

Так, большинство членов сталинского политбюро вынуждены были принести в жертву кумиру своих близких родственников:

Молотов и Калинин — жен, Каганович — брата. Поэтому даже у преуспевающего функционера сломан нравственный стержень. И если наступал черед этого «боярина» идти на эшафот по липо­вому обвинению, то у жертвы уже не было сил сопротивляться. Она не находила должных оснований призывать своих «соратни­ков» к справедливости, потому что ранее сама поддерживала та­кой же произвол. Если посмотреть на долю погибших от руки «сво­их» (опричников или членов «ленинской гвардии»), то не оста­нется сомнений в том, что эти террористические группы власти были группами самоуничтожения. Та же история повторилась и в «ночь длинных ножей», когда Гитлер избавился от штурмови­ков Рема. Так же был уничтожен по приказанию Мао актив хунвэйбинов. Так же расправился со своим окружением Нерон после поджога Рима.

Поскольку в тоталитарном обществе управление осуществля­ется не на основе незыблемых законов, а по воле правителя, то коррекция ошибок очень затруднена. Когда возникает критичес­кая ситуация, исправить ее при сохранившем власть правителе почти невозможно. Он уже живет в мире своего мифа. Поэтому наиболее часто при отчетливом понимании неизбежного краха власти обострившийся конфликт решается методом заговора и дворцового переворота. Риск же настолько велик, что переворот совершается с отчаянностью и жестокостью. До сих пор историки щадят чувства читателей, когда описывают в массовых изданиях убийство Павла I, которого лишь удавка из офицерского шарфа избавила от страданий. И историческая правда не дает покоя ныне правящим диктаторам. Они знают, что не была естественной смерть Калигулы, Нерона, Ивана Грозного, Гитлера, Сталина. Об абсолютистской власти в России мадам де Сталь однажды ска­зала: «Самодержавие, ограниченное удавкой».

Теперь обратимся к другому образу Хайека – «обще­ству светофоров». Там водители сами выбирают маршрут, т. е. определяют цели и способы своей предметной деятельности в со­ответствии со своими интересами. Согласованность совместной жизни заключается в том, что достижение своих выгод оказыва­ется возможным через согласование своих действий с действиями другого в рамках принятых «правил движения». В идеальном ва­рианте сами эти правила устанавливаются путем волеизъявления всех участников движения. Затем избираются контролеры за вы­полнением правил, обязанные наказывать их нарушителей. За всеми водителями остается право возбуждать расследование за любое нарушение правил движения другим водителем и обжало­вать действия контролеров. Кроме того, избирается обществом орган, который проводит плановую проверку работы контролеров.

Итак, каждый водитель участвует в выработке правил, в их защите, в создании контрольного органа. Он, этот водитель, осоз­нает свою прямую причастность к тому порядку, который уста­новлен. Нетрудно расшифровать приведенную аналогию: води­тель — это гражданин, корпус контролеров — орган власти, пра­вила движения — законы. Общество в своей жизни опирается на правопорядок и законность.

Со стороны такое общество может показаться просто склочным. Постоянно дискутируются какие-то вопросы, связанные с пунктом А параграфа В закона С. Споры идут о каждой формулировке, циф­ре, запятой. На известных общественных деятелей изливаются ушаты компромата, суды полны тяжб по самым пустяковым пово­дам. Только кончились выборы в высший орган власти, как началась избирательная кампания в местное самоуправление. А это опять рек­лама, полемика претендентов, агитационные шоу, вскрытые злоупот­ребления кандидатов в депутаты. Но в сравнении с обществом «пол­ного единодушия», где на каждом шагу встречаются «временные трудности» и «досадные сбои», это шумливое сборище спорщиков может иметь весьма отлаженный механизм исполнения и контроля. И нет ни ежегодных битв за урожай, ни перебоев со снабжением, ни кампаний по повышению политической грамотности, ни бесплатно­го сбора металлолома для помощи национальной металлургии.

Хороший шахматист отличается от плохого тем, что думает не над ближайшим ходом, а о вариантах дальнейшего развития борь­бы. Поздно думать о победе за один ход до неизбежного мата, ко­торый тебе приготовил противник. Так и в демократическом об­ществе обсуждают «правила игры», продумывая их практические последствия. Сенат древнего Рима при выборе вариантов строи­тельства водопроводов руководствовался правилом: предпочесть тот проект, по которому акведук проработает триста лет. Лучше спорить на стадии принятия плана, чем в момент обнаружения просчета в готовой конструкции. Свобода выражать и защищать свои мнения породила и логику, и науку, и правосознание. Уча­ствуя в выработке новых правил, каждый член общества не толь­ко вносит свой интеллектуальный вклад, но и принимает на себя ответственность за поддержание утвержденного большинством по­рядка. Здесь заложена наивысшая гарантия исполнения приня­того правила. Так формируются правовые отношения.

В тоталитарном обществе право и закон не различаются. Пра­во – это та привилегия, которую дал закон. А закон – это фикси­рованное волеизъявление правителя. Захотел правитель – и из­менил закон, а тем самым и правовые отношения. Кому-то приба­вил привилегии, а кому-то и урезал. В обществе с устойчивыми демократическими традициями право – это закрепленные в об­щественном сознании, поддержанные авторитетом общества пра­вила, гарантирующие свободу в исполнении определенных дей­ствий, в удовлетворении определенных потребностей. Закон лишь оформляет право. Поэтому власть может издать закон, который будет признан обществом как неправовой. И в этом случае обще­ство получает основание для смещения правительства.

Европейские государства средневековья не были демократичес­кими по политическому устройству. Но в них были демократичес­кие подсистемы. Например, существовали сословные институты: ремесленные цехи, налоговые городские парламенты, имперские сеймы, сословные суды. Европа признала ценность римского пра­ва. Поэтому важнейшая в социальной жизни система вассалитета зиждилась на договорной основе. Если сеньор нарушал договор, то вассал был обязан, именно обязан, отстаивать свои права – либо в сословном суде, либо с оружием в руках. И не один правитель был свергнут своими вассалами как клятвопреступник, нарушив­ший ленные права.

Если закон опирается лишь на волю правителя, он представ­ляет собой юридическую формулировку, которую всегда можно изменить. Если же закон опирается на систему права, то он под­крепляется волей тех, кто его вырабатывает и воплощает. Право проникает в сознание каждого его носителя как норма социаль­ной справедливости и делает этого носителя его самым активным защитником.

Для примера приведем два эпизода из XVI века. Когда в 1564 г. Иван Грозный покинул Москву, то жители столицы с ужасом поняли, что осиротели. Они бросились в Александровскую сло­боду, куда удалился царь, и стали упрашивать его вернуться в столь­ный град, уступая ему во всем. Пусть казнит каких угодно ослушников, только не покидает свое бедное стадо. Так был расчищен путь опричнинному террору.

Чуть позже французский король Генрих VI захотел вступить в свою резиденцию – в Париж, но парижане не пустили его, пока король не согласился принять их условия, которые горожане считали соответ­ствующими праву. Готовность короля и его подданных вести перегово­ры на основе права стала источником прекращения кровавой религи­озной войны.

Законы как таковые правителю не нужны, если у него есть сила. Реальный закон по своей сути есть договор власти с обще­ством на добровольное поддержание определенной нормы. В этом случае закрепляются права социальных низов. Сохранность этих прав через имеющийся закон и их расширение через новый ук­репляет систему правовых отношений. Поэтому конфликты, ко­торые возникают между властью и обществом, направлены на зак­репление и расширение правопорядка. И Европа только выигры­вала, что конфликт принимал форму споров о законах в сеймах, парламентах, судах присяжных и даже в университетах, которым приходилось рассматривать тяжбы подданных с королями. Реше­ния по конкретным случаям (прецедентам) входили в корпус за­конодательства, укрепляя систему права. Великая хартия воль­ностей, утвержденная английским королем в 1215 г., до сих пор является действующим юридическим документом, основой бри­танской правовой системы.

Но можно сказать и больше. Конфликт при выработке власт­ных решений был положен в основу функционирования управ­ляющей системы. Помимо сословных объединений в Европе реально существовало еще несколько сообществ, обладавших определенной независимостью от короны. Это католическая цер­ковь, имевшая нравственный авторитет и подчиненная папе рим­скому. Это университеты, которые обсуждали вопросы научной истины без мелочной административной опеки государственной власти. В университетской науке существовали разные школы. Даже церковь дозволяла монашеским орденам иметь свой устав, нормы поведения, специфический подход к духовному поприщу (например, августинцы уделяли большое внимание познаватель­ной деятельности, францисканцы выступали как нищенствую­щее братство).

В XVII-XVIII вв. Локк и Монтескье теоретически обосновали идею разделения властей, выделив три независимых ветви: зако­нодательная, исполнительная и судебная. Эта идея легла в осно­ву конституционного устройства Соединенных Штатов Америки, а затем стала всеобщим завоеванием демократической цивилиза­ции. Все три ветви власти подчинены конституции, созданной общественной волей (волей нации, народа). Благо нации — это то, что определяет и ограничивает действия институтов власти. Кон­ституция является важным законом – притом законом прямого действия. Никакое правительственное или судебное решение не может быть в противоречии с конституцией.

Это значит, что общество в целом может контролировать дей­ствия власти, соотнося их решения с конституционным законом. Через выборы в органы управления общество контролирует за­конодательную власть, при необходимости вполне законным путем ее смещает или сменяет. У каждой из трех ветвей есть своя компетенция, и ни одна власть не может подменять деятельность другой. Разделение властей обеспечивает познавательную пол­ноценность, объективность в оценке действительности и выра­ботке планов. Две власти не дают третьей злоупотребить своими возможностями из соображений сиюминутной выгоды. Согласие же между ними стоит многого.

Характеристики

Список файлов реферата