14783-1 (718155), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Cattell, похоже, был первым, кто использовал английское слово subject в описании психологического эксперимента с нормальным взрослым человеком в качестве источника данных (Cattell, 1886). Однако он не был последователен, и в публикациях 1889 года, где он выступает соавтором, мы можем встретить формулировку субъект или наблюдатель (Cattell & Bryant, 1889), с термином субъект в обратных кавычках. Использование термина субъект в обратных кавычках, в данном контексте, было широко распространено в английской литературе того времени (Gurney, 1884, 1887; Gurney, Myers, & Podmore, 1886, pp. 330-331; Jacobs, 1887), что, возможно, было вызвано французской моделью. Английский термин subject приобрел сходную коннотацию со своим французским эквивалентом. В 18-м веке он использовался для описания трупов, предназначенных для анатомических исследований, а к середине 19-го века также означал «человека, который предоставляет себя для медицинского или хирургического исследования» (Oxford English Dictionary, 1933, Vol. 10). Отсюда использование термина в контексте гипноза. Это уже несколько раз использовалось James Braid (например., Braid, 1960, p. 209).
Американские инновации
К концу века появились признаки того, что американская психология развивает стиль исследований, который отличается от любой европейской модели в некоторых фундаментальных вещах. Наиболее заметой чертой этого стиля было введение нового объекта психологических исследований - популяции индивидов.
В тех формах, в которых это было впервые установлено, психологический эксперимент был жестко связан с отношениями один-на-один между участниками. Однако, была и другая возможность. Недавно расширенная и бюрократизировавшаяся образовательная система экономически развитых стран, породила большое количество групп молодых людей, которые стали не только источником новых психологических задач, но и которые могли бы также рассмотрены в качестве потенциального источника психологических данных. Хотя в Европе несколько раз предпринимались шаги в этом направлении, систематическое следование новому стилю психологических изысканий изначально было явлением американской психологии.
Примитивные формы нового стиля получили развитие после заметных успехов на раннем этапе, полученных G. Stanley Hall. Отчет об исследованиях был опубликован в его журнале Pedagogical Seminary (основанном лишь четырьмя годами позднее American Journal of Psychology.). Эти исследования отличались от других психологических экспериментов того времени несколькими интересными способами проведения, не последним из которых был преобладанием фокуса на психологических характеристиках популяции над индивидуальными характеристиками. Изучение, в основном, базировалось на данных о сотнях субъектов, и исследования проводились с тысячами детей, что являлось крайней неожиданностью (например, Barnes, 1895; Kratz, 1896; Schallenberger, 1894).
Это была полная противоположность лейпцигской модели. Не так полно, но все же сильно это противоречило и парижской модели. Как и в последней, была резко обозначена и установлена асимметрия между исследователем и человеком – объектом исследования. Также, в отличие от обеих моделей, человеческим источником данных было заявлено меньшее, нежели обычный, ответственный и образованный взрослый человек. Таким образом, новые особенности исследовательских ситуаций, предложенные Hall-ом, были столь основательны, что он не мог рассматривать их просто как повторение парижской модели. Это был фундаментальный сдвиг от анализа психологического процесса, заявленного как связанного с индивидуумом, к распространению психологических характеристик на популяцию. Различия в возрасте и поле, так же как различия между учебным или медицинским способом определенными популяциями, были средствами к существованию этих исследований. Это значит, что индивид как субъект, становился полностью анонимным, и его личный вклад в общее исследование оставался неопределенным и неотмеченным. Контакт во время опыта между экспериментатором и субъектом стал намного менее интенсивным и длился меньший отрезок времени. Психологической задачей являлось управление групповой сессией, и вместо продолжительной череды взаимодействий между экспериментатором и субъектами, появилась одномоментный эпизод - выдача инструкций и следом исполнение оных. Бумага и карандаш были излюбленными посредниками для такого обмена.
Хотя в проведенных исследованиях Hall’a можно найти много общих мест с работой по ментальным тестам, это может быть названо экспериментальным только в самом общем определении этого термина. Тем не менее, существует американская литература того времени, имеющая признаки того же стиля (например Baldwin, Shaw, & Warren, 1895; Griffing, 1895; Jastrow, 1894; Kirkpatrick, 1894). Здесь, экспериментальной задачей было управление детьми и коллегами-студентами во время групповой сессии и результат был представлен как среднее по группе, без какого либо анализа ответных паттернов отдельного субъекта.
Это было резким отходом от установленной в то время практики описывать результаты эксперимента, опираясь на особенности каждого из участников. Появился безличный стиль исследования, при котором субъекты эксперимента были анонимны, контакты их с экспериментатором были относительно коротки, а сам экспериментатор был заинтересован в совокупности всех данных, полученных от многих субъектов.
Что было важным для такой модели экспериментов, столь сильно разнящейся в основных методах с другими двумя моделями? Ранние исследователи описывали свои эксперименты как статистические. Но это сомнительное описание, так как в лейпцигской модели статистика ошибок использовалась довольно активно. Это был скорее вопрос функции статистики, различавшейся для этих двух моделей. Третья модель могла быть описана как «Гальтонианская» (Galtonian) , но в современном контексте это вызвало бы неверное толкование, так как эффективное использование гальтонианской статистики для опытов такого рода началось в более поздний период. Некоторые ранние исследования, проведенные Franz Boas в Кларке (Bolton, 1891; Bryan, 1892) были исключительны в своей статистической изощренности. Большинство ранних исследований можно назвать «статистическими» только приблизительно, так как они пытались получить некие средние и процентные значения. Применение гатонианской, или более верно пирсонианской, методики для исследований такого рода не встречалось до начала ХХ века.
И исторически, и концептуально это сделано для более ясного различения форм статистической технологии и исследовательской практики, которая является средой для применения этой технологии. Это не отменяло развития тесных связей между двумя аспектами, как это случилось с гальтонианской парадигмой в ХХ веке. Но в смысле проявления определенных паттернов общественной практики в психологических исследованиях, мы должны рассматривать исследовательское сообщество в более тесной идентификации с историческим процессом. Точное определение такого сообщества для ранней американской психологии немного более сомнительно, нежели для европейской, которое было описано. В то время, многие американские психологи были заняты в различных практиках. Таким образом, один крупный центр затенял все другие, в систематическом проведении новых исследований, не соответствующих европейским моделям. Это была небольшая империя Hall’а в Кларке, и это делает возможным делать ссылки на третью модель, как модель Кларка.
Итак, мы видим, что психология вошла в ХХ век с тремя разными моделями для описания социальных взаимодействий, что было необходимой частью для проведения исследований. Несколько лет эти модели сосуществовали относительно мирно и иногда в одном исследовательском отчете стояли рядом какие-либо две из них. Однако, это была нестабильная ситуация. Социальные отношения в лаборатории не были отделены от отношений вне ее стен. Требования более широкой социальной практики внесли изменения в исследовательскую деятельность и предпочтение одних методов другим. Появились новые формы старых моделей и смешанные модели. Иногда это было связано с монополистскими требованиями к их способности в предоставлении только гарантированной системы для создания истинного и результативного психологического знания. Однако, детальное рассмотрение этих поздних изысканий лежит вне рамок данной статьи.
Выводы и вопросы
Различия между паттернами исследования социальной практики, которые мы здесь обсудили, показывают, что в самом начале экспериментальная психология занималась структурированием социальных взаимодействий, причем всегда были доступны альтернативные пути достижения этой цели. Анализ этих первых исследований приводит нас к нескольким базовым выводам.
Один из них касается вовлеченности социальных аспектов экспериментальной психологии в исторически ограниченную нормативную систему взглядов. Например, не верно предполагать, что генерализации о роли субъекта в социальной психологии в любой из этих моделей поддерживаются и в остальных. Более того, практически все существующие эмпирические работы в этой области имеют тенденцию захватывать для экспериментирования конкретную социальную структуру. Хотя этому есть практические обоснования, принцип историчности генерализаций в социальной психологии (Gergen & Gergen, 1984) также нуждается в применении и в социальной психологии психологического эксперимента.
Обсуждения всех за и против экспериментальной психологии представлены в другой области, которая может быть более благодатной за счет большей информированности об исторической перспективе. Такие обсуждения велись вокруг чего-то, что определяется как конкретный психологический эксперимент (например Gadlin & Ingle, 1975; Kruglanski, 1976). Но ясное и точное указание конкретики может быть обманчиво в контексте целого. С самого начала экспериментальная психология использовала более чем одну модель эксперимента, и различия между моделями могут быть более полезными и показательными, чем сходства. Да, это верно, что несколько раз и в нескольких местах конкретная модель эксперимента являлась доминирующей, но это не делало существование психологического эксперимента внеисторичным. Напротив, выравнивая различные экспериментальные формы с экспериментированием как таковым мы должны задаться вопросом о границах и пределах различных социальных паттернов экспериментирования (Hendrick, 1977).
Другой вывод касается положения психологии в общем социальном контексте. Мы знаем, что историческое развитие психологии не может быть отделено от культуры и структурных особенностей всего общества, в котором она существовала (например, Buss, ,(979). Обычно, результаты этих влияний видны на уровне концептуальных предпочтений и теоретических веяний. Но если психологические идеи не появляются в социальном вакууме, то же касается и психологического эксперимента как миниатюрной социальной системы. Социальные взаимодействия, необходимые для экспериментальной психологии, не были разработаны с самого начала на базе чистых рациональных рассуждений, а произросли из паттернов поведения, которые уже были знакомы участникам экспериментов. Медицинские и учебные институты предлагали оригинальные формы таких паттернов, как медицинские и учебные теории являлись источниками для множества психологических концепций. Другие социальные институты приняли участие в развитии психологического эксперимента на более поздних этапах. Суть в том, что эта методология не более свободна от влияния социального контекста, чем формирование теоретических концепций.
Это приводит нас к третьему выводу, который заключается в необходимости соотнесения различий в теоретических позициях с различиями в практике общественных исследований. Мы получим одностороннюю картину развития психологии, если будем рассматривать только его только как изменения в теоретических ориентациях. Там, где различия в теориях были сильны, они были связаны с различными практиками исследований. (например, история психологии см. Bonnie, 1977). Это верно для случаев рассмотренных нами, но равно верно и для течений психологии в ХХ веке – психоанализа, гештальтпсихологии, бихевиоризма. Зная это, мы не должны поддаться искушению и впасть в бесплодные спекуляции о курице и яйце в проблеме первичности теоретической ориентации и социальной практики, вовлеченной в исследования. Важно понимание того, что психологические теоретизирования не есть деятельность, полностью отделенная от социальных отношений, которые психолог устанавливает с тем, кто является для него источником данных.
Общественная ситуация, характеризующая психологический эксперимент, обладает функцией генерации знания о ситуации. Взаимодействия, которые приводят к появлению данных, рассматриваемых как психологическое знание, есть часть того, что принято называть «общественно подтвержденные структуры» "social proof structures" (White, 1977). В примерах, показанных нами, различные паттерны взаимодействий были связаны с получением различных типов знаний. В той степени, в какой это может быть обобщено, это приводит нас к относительности вопроса об экспериментировании в психологии. До тех пор, пока такие вопросы заключены в рамки терминах экспериментирования в основном и знания в абстрактном, они, видимо, останутся безрезультатными. Более интересными и плодотворными становятся вопросы об отношениях между социальной структурой производящей знание, и природой этого знания. Обращаясь к этим вопросам, было бы неплохо не игнорировать потенциально богатый источник доказательств, погребенный в опубликованных записях психологов в последние годы.
Список литературы
Kurt Danziger, York University, Toronto, Canada. Источники психологического эксперимента как общественного образования.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
