14610-1 (718135), страница 3

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 3)

Марья Александровна из повести-комедии "Дядюшкин сон" находила потребность в непрерывном излиянии своего гнева на Афанасья Матвеича, потому что тирания есть привычка, обращающаяся в потребность. Та же мысль проводится в "Записках из мертвого дома": "Тиранство есть привычка; оно одарено развитием, оно развивается наконец в болезнь".

Но свое высшее воплощение идея тиранства обрела в образе мужа Кроткой из одноименной повести. Мочульский отмечает: "В характере последнего усилены черты деспотизма и сладострастия власти. Ему необходимо утвердить свое величие, возвратить себе потерянное "благородство" и с этой целью он "воспитывает" молоденькую жену. Как демон, требует он, чтобы она, "падши, поклонилась ему". Кончается самоубийством молодой женщины и отчаянием тирана".

Здесь представляется уместным сослаться на теорию тирании, изложенную А. Ван Фогтом во вспомогательной брошюре к фантастическому роману "Деспот".

"В 1956 году,- пишет ван Фогт,- когда для меня уже определился в основных чертах тип тирана - властной, агрессивной личности, - я попросил рассказать мне какой-нибудь из ряда вон выходящий случай об отношениях между супругами. Он поведал о муже, который в свое время пытался определить жену в лечебницу для умалишенных...

До замужества эта женщина работала медсестрой и до брака имела две интимных связи с врачами. Когда будущий супруг сделал ей предложение, она рассказала ему об этом. Он чуть с ума не сошел от ревности. На следующий день он явился к ней, имея при себе по всем правилам оформленный документ, и потребовал, чтобы она не читая поставила свою подпись. Он объяснил свое требование ее "виной" и был так расстроен, что женщина и впрямь почувствовала себя виноватой и подписала. Вскоре они поженились.

После свадьбы он пустился во все тяжкие. Разъезжал по стране, появляясь дома когда заблагорассудится, таскал с собой повсюду секретарш и посещал их на дому. Расспросы жены приводили его в бешенство, дело доходило до драки.

"Исходя из многолетних наблюдений за другими представителями этого мужского типа,- сказал психолог,- полагаю, что текст документа содержал признание жены в том, что она шлюха. Женясь на ней, он как бы возвышал ее до себя. Однако в силу своего прежнего статуса падшей женщины она имела только те права, которые он сам ей милостиво даровал".

Таков, - заключает ван Фогт,- тип властного, агрессивного мужчины, уверенного в своей правоте и считающего себя вправе "карать" за отступления от правил. Его ни за что, ни при каких обстоятельствах не убедить, что правда может быть не на его стороне. Он мнит себя непогрешимым".

Ван Фогт подчеркивает: такое поведение есть выражение доведенного до крайности традиционного отношения мужчины к женщине, результат миллионов лет мужского господства.

Интереснее всего то, что, если "непогрешимого" оставит жена - его "мальчик для битья", - он может серьезно заболеть, спиться или пристраститься к наркотикам. Ибо рушится весь его жизненный уклад, его власть над телом женщины. "Если она уходит либо подает на развод, он приходит в страшное расстройство. Появляются мысли о смерти и сопутствующие им признаки - слезы, отчаянные мольбы: Не покидай меня, я люблю тебя больше жизни! Лишь после бесчисленных и горьких разочарований какой-то процент женщин отказывается принимать это безумие за любовь.

Если она тверда в своем решении, в его воспаленном мозгу наряду с мыслями о самоубийстве начинают возникать мысли об убийстве. Ибо для самоутверждения "непогрешимому" необходимо сохранить контроль над женщиной. Этот тиран просто не может жить без жертвы своей тирании.

Кроме истории мужа и жены, которую Достоевский поведал в "Кроткой", на память приходят также отношения между "подпольным человеком" и Лизой - несчастной проституткой, в душу которой он вселил надежду на новую, чистую жизнь и над которой жестоко надсмеялся.

"Записки из подполья" начинаются словами: "Я человек больной... Я злой человек. Непривлекательный я человек. Я думаю, у меня болит печень... Я не лечусь и никогда не лечился, хотя медицину и докторов уважаю... Я не хочу лечиться со злости... Я, разумеется, не сумею вам объяснить, кому именно я насолю в этом случае моей злостью: я отлично хорошо знаю, что и докторам я никак не смогу "нагадить" тем, что у них не лечусь; я лучше всякого знаю, что всем этим я единственно себе поврежу, и никому больше... Вы удивляетесь? Так и удивляйтесь, мне этого-то и хотелось. Что ж делать, уж такой я парадоксалист".

В пылу самоутверждения этот человек старается загрязнить и извратить свое отражение в зеркале: рассказывает о себе мерзости, преувеличивает свое безобразие, цинично высмеивает в себе все высокое и прекрасное. Это - самозащита отчаяния, безысходный круг, по которому мечется больное сознание.

К. Мочульский делает знаменательный вывод: "подпольный человек" не только раздвоен, но и бесхарактерен: он ничем не сумел сделаться: "ни злым, ни добрым, ни подлецом, ни честным, ни героем, ни насекомым!" А все потому, что "человек XIX столетия должен и нравственно обязан быть существом, по преимуществу, бесхарактерным; человек же с характером, деятель - существом, по преимуществу, ограниченным". Сознание - болезнь, приводящая к инерции, т. е. к "сознательному сложа-руки-сидению". Так ставится Достоевским проблема современного ГАМЛЕТИЗМА. Сознание убивает чувство, разлагает волю, парализует действие... Всякая первоначальная причина тотчас же тащит за собой другую, еще первоначальнее, и т. д. в бесконечность. Причинная цепь упирается в дурную бесконечность, и в этой перспективе всякая истина - не окончательна, всякое добро относительно. Для нового Гамлета остается одно занятие: "умышленное пересыпание из пустого в порожнее". От сознания - инерция, от инерции - скука. Не действуя, не живя, человек со скуки начинает "сочинять жизнь" - обиды, приключения, влюбленность. Подпольное существование становится фантастическим; это игра перед зеркалом. Человек страдает, радуется, негодует и как будто вполне искренно; но каждое чувство отражается в зеркале сознания, и в актере сидит зритель, который оценивает его искусство. Подпольный человек благородными речами переворачивает душу проститутки; говорит горячо, искренно, до "горловой спазмы" доходит - и в то же время ни на минуту не забывает, что все это игра. Он дает Лизе свой адрес, но страшно боится, что она к нему придет. Голос зрителя в нем говорит: "И опять, опять надевать эту бесчестную, лживую маску"; голос актера возражает: "Для чего бесчестную? Какую бесчестную? Я говорил вчера искренно. Я помню, во мне тогда было настоящее чувство..." Но такова природа самосознания: все разлагать на "да" и "нет"; какая может быть "непосредственность и искренность" в игре перед зеркалом?

Впоследствии проблема болезненной раздвоенности и порочности самосознания будет поставлена в романе "Подросток" (Версилов объявляет икону святыней - и тут же злобно разбивает).

Кривляние, ёрничество, шутовство, показное самоуничижение как способы самоутверждения свойственны не только "подпольному человеку", но и, скажем, Фоме Опискину из "Села Степанчикова", и опустившемуся генералу Иволгину из "Идиота". Последний частенько отдает дань псевдологии - патологической склонности к сообщению ложной информации, к сочинению фантастических историй - о том, например, как он носил маленького князя Мышкина на руках. Мотив все тот же: любой ценой обратить на себя внимание, доказать свою значимость.

Как ни странно, в тот же ряд попадает и такой прожженный циник и записной сладострастник, как Федор Павлович Карамазов. Этот негодяй, никогда не испытывающий угрызений совести, начисто лишенный каких-либо комплексов, все-таки нуждается в признании и привязанности сына Алеши, поэтому и ломает комедию при общем сборе семьи в келье старца Зосимы:

"- Учитель! - повергся он вдруг на колени. - Что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?

Трудно было и теперь решить, шутит он или в самом деле в таком умилении".

Еще один распространенный способ обратить на себя внимание - истерика, надрыв. В "Братьях Карамазовых" даже некоторые главы именуются "надрывами": "Надрыв в гостиной", "Надрыв в избе", "...И на чистом воздухе". Причем, если кривляются у Достоевского, как правило, мужчины, то надрыв - прерогатива женщин, независимо от их личных качеств и социального положения. Надрыв Катерины Ивановны Мармеладовой ничем не отличается от надрыва Настасьи Филипповны или другой Катерины Ивановны - невесты Дмитрия в Братьях Карамазовых.

Мы уже говорили о порядке выхода той или иной потребности на первый план и о том, что эта последовательность иногда нарушается. Так вот, для многих персонажей Достоевского исключение становится правилом. Их потребность в самоутверждении сильнее инстинкта самосохранения (гордость Нелли из "Униженных и оскорбленных" не позволяет ей обратиться за помощью к законному отцу, князю Валковскому), не говоря уже о любви.

Любовь - исключительно сложное чувство, связанное не с одной, а с целым комплексом потребностей: в сексе, признании, эстетической потребности, а зачастую и потребности в самореализации, прорыве к смыслу, выходу из тупика. Почему, по выражению Дмитрия Карамазова, "барышни любят подлецов?" Почему умная, гордая, богатая Катя, отдав свое сердце якобы благополучному Ивану, всеми силами цепляется за беспутного, к тому же влюбленного в Грушеньку Дмитрия? Да потому что с ним можно почувствовать себя богом.

"- Я уже решилась: если даже он и женится на той... твари, - начала она торжественно,.. - то я все-таки не оставлю его! От этих пор я уже никогда, никогда не оставлю его! - произнесла она с каким-то надрывом какого-то бледного, вымученного восторга. - То есть не то чтоб я таскалась за ним, попадалась ему поминутно на глаза, мучила его - о нет, я уеду в другой город, куда хотите, но я всю жизнь, всю жизнь мою буду следить за ним не уставая. Когда же он станет с тою несчастен... то пусть придет ко мне, и он встретит друга, сестру... Я добьюсь того, я настою на том, что, наконец, он узнает меня и будет передавать мне всё, не стыдясь! - воскликнула она как бы в исступлении. - Я буду богом его, которому он станет молиться... Я обернусь в машину для его счастия..."

В этой позиции и этой тираде, тем более произнесенной перед Алешей и Иваном Карамазовыми, причудливо переплелись две потребности: в самоутверждении (Я буду богом!) и в самореализации (стремление внести свою лепту). Катя обманывает себя, принимая эту комбинацию за любовь. То же происходит в романе "Идиот" с обеими женщинами, соперничающими из-за князя Мышкина: Настасья Филипповна любит в нем надежду на свое спасение, а Аглая - возможность приобщения к высшим ценностям, причастности к пока еще неясному для нее "делу".

Даже настоящая, не головная любовь тем сильнее и неодолимее, чем больше в ней дополнительных компонентов, особенно имеющих отношение к СМЫСЛУ и РАЗВИТИЮ. Вот почему Алеша Валковский в "Униженных и оскорбленных" отдает предпочтение Кате: тут и чувство новизны, и возможность собственного роста, тогда как отношения с Наташей все больше напоминают топтание на месте.

Точно так же роковая страсть Свидригайлова к Дуне и одержимость Рогожина Настасьей Филипповной связаны для обоих с надеждой на перемены в жизни и в собственной душе, надеждой вырваться из той клоаки, в которой они существуют. Случай с Рогожиным особенно тяжел потому, что Настасья Филипповна не понимает, не хочет ничего понимать, толкает его обратно, вниз... и убийство становится неизбежным.

Парадокс, обрекающий некоторых героев Достоевского на недостижение внутренней гармонии, заключается в том, что, занимаясь почти исключительно самопознанием, они на удивление плохо знают себя и поэтому оказываются в плену у квазипотребности. Мы уже говорили о самообмане Кати в Братьях Карамазовых. Другой яркий пример - Раскольников. Как проницательно подметил Мочульский, он стремится к богатству, будучи совершенно бескорыстным; мечтает о практическом деле, будучи теоретиком (добавим: добивается власти, не имея в своем характере ничего общего с тиранами). В неблагоприятных социальных условиях в его воспаленном мозгу зародилась мысль о преступлении, но мог ли такой человек совершить пошлое убийство и спокойно воспользоваться его плодами?

Раскольников очутился в тупике, а из всех положений, в которых может оказаться сильная личность, это - самое невыносимое.

Мы уже говорили о том, что, согласно одному из постулатов гуманистической психологии, потребности более высокого уровня не могут быть удовлетворены, если предварительно не удовлетворены потребности нижележащих уровней. Но если так, то сложные самоактуализирующиеся личности, такие как Раскольников, Версилов или Иван Карамазов, по определению не могут достичь счастья и внутренней гармонии: ведь первого гнетет нужда, а двое других несчастливы в любви. Кроме того, всех троих глубоко ранит "неблагообразие" окружающего мира.

Автор приводит их к Богу, но, в отличие, скажем, от старца Зосимы, нашедшего в вере в Христа ответ на все свои вопросы, эти трое попросту ломаются.

Характеристики

Список файлов реферата