73627 (702163), страница 2
Текст из файла (страница 2)
День рождения младшего. Гости в сборе. Выходит: «Я убил». Думают, что удар.
Конец: тот возвращается. Этот на пересыльном. Его отсылают. Младший просит старшего быть отцом его детей.
«На правый путь ступил!» («Ф.М. Достоевский об искусстве», с. 350)
Разумеется, это еще лишь предварительный план, который далек еще от настоящего произведения, от настоящего сюжета «Братьев Карамазовых». Но, безусловно, это доказывает, что уже тогда Ф.М.Достоевский работал над будущим своим произведением, которое мы теперь знаем. В конце того же, 1877 года, Достоевский заносит в одну из своих тетрадей: . 24 декабря 1877 г.
Memento на всю жизнь:
1. Написать рус. Кандида.
2. Написать книгу о Иисусе Христе.
3. Написать свои воспоминания.
4. Написать поэму «Сороковины»(17.14)
Как показывают исследователи, все эти планы в той или иной мере реализовались в «Братьях Карамазовых»: «Русский Кандид»- в главе «Бунт», «книга о Христе» - в поэме о великом инквизиторе, поэма «Сороковины» - в книге «Митя», в главах «Хождение души по мытарствам» (гл 3,4,5), что же касается воспоминаний, то они в художественной виде буквально пронизывают роман, начиная от воспоминаний о литературно-общественных спорах, в которых Достоевский принимал участие и которые в том или ином виде отразились в произведении.
Вначале 1878 г Достоевский составлял подробные конспекты романа. 16 мая умер маленький сын Достоевского Алеша, смерть которого тяжело подействовала на писателя. В июне он посещает Оптину пустынь вместе с Владимиром Соловьевым, так что первые книги писались под непосредственным впечатлением увиденной писателем монастырской жизни. В конце октября первые две книги романа были не только написаны, но и переписаны Анной Григорьевной Достоевской и вручены издателю «Русского вестника». Печатание романа началось с первого номера «Русского вестника» за 1879 год, а закончилось в номере одиннадцатом того же журнала в 1880 году. Все эти годы – годы напряженнейшего труда, который даже так много и страстно работавший Достоевский называл каторжным.
Успех произведения действительно был огромный и, главное, в направлении очень дорогом и важном для Достоевского – если так можно сказать, нравственном направлении. В этом смысле показательны его слова из письма жене от июня 1880 года: «Бездна людей, молодежи, и седых, и дам бросались ко мне говоря: вы наш пророк, вы нас сделали лучшими, когда мы прочли Карамазовых (одним словом я убежден, что Карамазовы имеют колоссальное значение)».
Таковы основные «биографические» вехи создания романа. Анализ же его и основных проблем, которые затронул Ф.М. Достоевский, предстоит сделать далее.
b) Судебный процесс. Pro и contra
Анализируя последнюю книгу «Братьев Карамазовых», хочу показать, в подтверждение своей позиции, размышления двух критиков, пытающихся осмыслить в конечном итоге все, что произошло за время, описанное в книге с героями ее, и то, что хотел сказать читателю Ф.М. Достоевский.
«Пожалуй, анализ романа стоит начать с размышлений о том, какую роль играет в «Братьях Карамазовых», пишет В.Кантор, описание судебного процесса, изображенного в последней книге. Элементы детективной интриги, на которой строится действие романа (убийство, затем его расследование, выясняющее, кто преступник, ложная разгадка), позволяют нам, еще пока мы читаем, предположить, что в последней книге нас ждет подведение итогов и прояснение событий, рассказанных на предыдущих страницах. В каком-то смысле это предположение нас не обманывает. Но ожидаемое прояснение не совсем обычно, оно вроде бы и освещает новым светом уже известные события, но окончательного ответа, успокающего нас и показывающего, что писатель все за нас сам решил, мы так и не получаем. Более того, в какой-то момент мы понимаем, что сцены суда нужны Достоевскому прежде всего для того, чтобы еще раз провести перед нами (в двух новых интерпретациях - прокурора и защитника) заново все сюжетные линии, а заставив выслушать их речи, ошибочные по своим выводам (хотя и весьма убедительные по конкретным наблюдениям и замечаниям), писатель как бы приглашает нас самих вдуматься в смысл и причины происшедшего. Вместе с тем в этой последней части Достоевский искусно и весьма настойчиво подводит читателя к пониманию сущности и значения «дела Карамазовых» для самосознания России, сквозь судебную ошибку показывает свой суд, его принципы, его нравственную меру, а также пытается определить свою точку зрения на российскую действительность относительно двух влиятельных, но слишком однозначных, на взгляд писателя, концепций.»
С этим соглашается в своей работе и Щенников Г.К., при этом он советует более обратить внимание на то огромное всеобщее значение, которое получило это дело:
«Центральная проблема «Братьев Карамазовых» - судьба одного человека и судьба России. Вопрос ставится так: будущее России зависит от менталитета русского человека, от противоречий и потенций его духовной природы. В позициях четырех братьев, включая Смердякова, представлены по замыслу писателя все коренные нравственно-психологические стремления русских людей, способные разрушить, погубить Россию, но могущие и спасти, восстановить ее.
Обобщенная характеристика характерных национальных свойств, пороков и изъянов дана в 12 книге романа «Судебная ошибка». Является вопрос мирового масштаба. Отношение во всей России… Явление характеризующее время.»
В суде над Россией, высказывает свое мнение Г.К. Щенников, совершающемся в Скотопригоньевске, следует различать два момента: во-первых, критику нравственного распада, воспроизводящую подлинную картину жизни (общественной), и оценку этой картины, достаточно субъективную, зависящую от убеждений прокурора Ипполита К. и адвоката Фетюковича. Тот и другой- либералы западнической ориентации, «просвещенные европейцы», убежденные в том, что свет и культура могут прийти в Россию только из Европы. Разница лишь в том, что провинциальный прокурор- либерал консервативный, ратующий за то, чтобы россияне не только «правильно» принимали европейскую цивилизацию, но и хранили коренные устои - законы, традиции; адвокат же - либерал радикальный, готовый поступиться святынями ради ….Оба видят причины разложения общества не в одних стихиях русского духа, но и в факторах новейшего времени. Достоевский, как подлинный пророк в отечестве своем, глубже многих современников понимал смысл реформ 1860-х годов, видел, что они не сводятся к социальной по социально-политическим преобразованиям, а знаменуют начало всеобщего кризиса авторитарно-патриархальной системы: всех ее институтов, всех ценностей, всех духовно-нравственных основ. В «Братьях Карамазовых» он показал, как этот кризис проявился в повседневном быте, в семейных отношениях людей уже через 5 лет после начала реформ (действие романа происходит «13 лет назад», в 1866 году).
Таким образом, объединяя работы этих двух выдающихся критиков (Г.К Щенникова и В. Кантора), можно сделать следующие выводы: в первую очередь, последняя часть романа является наиболее значимой, так как именно в ней Ф.М. Достоевский, подводит итоги всего романа, а, во-вторых, через образы прокурора и адвоката, через их речи, по реакции зала на них, который, безусловно, олицетворяет собой всю Россию, такую огромную и многоликую, показывает и свое собственное отношение, помогает читателю разрешить эти самые нравственные вопросы, возникающие у него.
Позиции обоих этих исследователей относительно авторской оценки всего происходящего – схожи. Так, Г.К. Щенников пишет: «Достоевский частично согласен с прокурором, полагающим, что важнейшей причиной общественного распада является невиданный «выброс» индивидуалистической энергии. Русский человек, всегда склонный к крайностям, доводит идею личной свободы до страшного преувеличения, до абсурдного вывода о том, что «все, дескать…позволено, что ни есть в мире, и ничего впредь не должно быть запрещено». Но уже в определении идейного источника «русского безудержа», в характеристике нигилиста-атеиста Ивана Карамазова прокурор расходится с автором романа. Критико-бунтарский подход к российским противоречиям оценивается прокурором только как «раннее растление от ложно понятого и даром добытого европейского просвещения». Это несправедливая оценка русского нигилизма, не соответствующая пониманию его самим писателем. Духовные поиски русского философа оцениваются здесь критерием сугубо утилитарным, полицейско-охранительным.» Точно такие же выводы делает и В.Кантор, говоря, что совокупный портрет всех четырех братьев (включая Смердякова)- есть как бы портрет русской интеллигенции, признавая за прокурором возможность понимания этого феномена: «… перед нами в братьях Карамазовых как бы совокупный портрет русской интеллигенции. Эту точку зрения прокурора не оспаривает никто из героев, более того, в отличие от современных Достоевскому читателей, мы можем заглянуть в его переписку и убедиться, что писатель в этой точке мнение прокурора разделял (В «Письме к издателю «Русского вестника» Достоевский разъяснял: «Совокупите все эти четыре характера и вы получите, хоть уменьшенное в тысячную долю, изображение нашей современной действительности, нашей современной интеллигентной России»).»
Но, соглашаясь с В.Кантором, скажу, что ошибочно было мнение прокурора от одного того, что он воспринимал всех этих героев как социально-типических представителей русской интеллигенции. Это совершенно не так, герои Достоевского - необычные. Каждый из них ищет собственный путь, в отличие, скажем, от прокурора и адвоката, которые решают воплотить западную идею в России вместо того, чтобы найти что-то свое, русское. И хотя тысячу раз, быть может, ошибался каждый из братьев, но непременно шел он своим собственным путем, не принимая слепо, на веру всякие новейшие веяния, но пропуская каждую идею, возникающую внутри каждого из них через самого себя, придавая ей индивидуальность, а не, как было сказано ранее, слепо копирую чужие «достижения». Таков и Иван Карамазов, которому «не надобно миллионов, а надобно мысль разрешить», который не принимает божественной гармонии, потому что «не стоит она слезинки хотя бы одного только того замученного ребенка», и который бунтует и напрягает весь свой недюжинный ум в поисках нового мирового пути развития. Да и Митя точно такой: готов пойти на каторгу, потому что чувствует, что ответственен за то, что бедно крестьянское дитё, что «плачет, плачет дитя и ручки протягивает, голенькие, с кулачонками, от холода совсем какие-то сизые». «За дитё-то это я теперь и в Сибирь пойду, я не убил, но мне надо в Сибирь пойти!» - казнит себя Митя.
И вот каждый из братьев ищет свой путь преодоления мировой и российской дисгармонии. Отчасти замечает это и прокурор, пытаясь объяснить характер и нравственную позицию Ивана «европеизмом»; однако большей опасностью для русского, нежели ложное понимание свободы, прокурор полагает склонность к «родной почве», сказавшуюся в поступках Алексея Карамазова - в том, что он « прилепился к монастырю». Прокурор предостерегает доброго и даровитого юношу от того, «чтобы его прекраснодушное стремление к народным началам не обратилось впоследствии, как столь часто оно случается, со стороны нравственной в мрачный мистицизм, а со стороны гражданской в тупой шовинизм». В Мите же замечает Ипполит Кириллович лишь русскую стихийность, «карамазовский безудерж», но в его устах это лишь внешние обозначения, за которыми пропадает вся могучая и по существу своему незавершенная диалектика их мук, терзаний и поиска. Прокурор называет, как пишет В.Кантор, «злободневную», «сиюминутную» сторону их личности, не замечая, что им «прежде всего надо предвечные вопросы разрешить», понять российскую ситуацию глобальнее, «в общем порядке мира» (об этом же пишет и Г.К. Щенников).И только из решения «предвечных вопросов» возникает их «сиюминутная» позиция. Вместе с тем в словах прокурора и намек, весьма существенный для понимания символического образа последней книги романа: на глазах всей России как бы идет процесс по делу русской интеллигенции и о тех решениях «предвечных» и «проклятых» вопросов (подкрепленных жизнью и поступками героев), которые она предлагает стране.
По ходу процесса, прокурор выдвигает дилемму двух крайностей, двух опасностей, уже не раз грозивших России в переломные моменты ее истории: искушение поскорей пробежать европейским путем (а может быть, и «перегнать Европу») и надежды на исключительно особый, национальный путь развития. Но прокурор трактует эту дилемму в либерально-охранительном духе. В стремлении к «почве», которую он приписывает и Алеше, который якобы прилепился к монастырю, он усматривает опасность шовинизма, то есть воинствующего национализма, как было сказано уже ранее,- такая опасность действительно существует. Для нас сейчас национализм и шовинизм- это истоки и последствия возврата к авторитаризму, отказа от демократии. А для Достоевского «русская идея»- единение русских людей на основе православия - это путь принципиально противоположный инквизиторской власти сильной руки. По мысли писателя опасность этой власти исходит от того же Запада - от той же европейской, «католической», идеи насильственного единения человечества.
Идея жестокого подавления личности, идея безусловного порядка, чего бы он ни стоил, - это, по Достоевскому, идея западная, а не русская. Ее защищает не мистик Алеша, а поборник «истинно европейского просвещения» прокурор Ипполит Кириллович. В борьбе с нравственной разнузданностью он видит единственное оружие - жестокую кару. Требование «узды» возникает у прокурора от неверия во внутренние силы русского человека. Примечательно, что сам Достоевский не был сторонником оправдательных приговоров, в «Дневнике писателя» за 1879 год он писал: «Прямо скажу: строгим наказанием, острогом, каторгой вы, может быть, половину спасли бы из них». Но, по мысли Достоевского, строгое наказание необходимо не как общественная месть и кара, а как «предпосылка для очищения страданием». У Ф.М. Достоевского требование наказания рождено верой в совесть русского человека - у прокурора же, наоборот, неверием в нее. Европеец-прокурор мотивирует задачу обуздания русского человека даже интересами международной безопасности и национальной чести.
Адвокат Фетюкович тоже взывает к национальным традициям: «пусть у других народов буква, у нас же дух и смысл, спасение и возрождение погибших». Но путь к возрождению, по мысли писателя, адвокат предлагает не русский, не религиозный, а тоже «просвещенческий» и европейский. Фетюкович связывает возможность духовного возрождения России не с чувством чести, не с особой сердечностью, признаваемой им как несомненное свойство русского человека, а «со здравым пониманием» моральных норм и принципов. В основу разумного понимания человеческих отношений адвокат кладет мысль, что человек скроен по мерке века, стало быть, нельзя требовать от него нравственности там, где общество устроено безнравственно. Это оправдание преступлений ненормальностью общества - второе европейское решение вопроса о вине. По мысли Достоевского, Фетюкович пытается поколебать незыблемость абсолютных нравственных норм. В частности, тягчайший грех отцеубийства он готов оправдать, если отец был плохим отцом. Такое понимание морали чрезвычайно пагубно: оно ведет к порче человеческой природы, к национальной деградации. Фетюкович отлично понимает, что абсолютная мораль крепится религией и, используя характерное для шестидесятников презрение к мистическому, предлагает отбросить «мистическое толкование слова отец», обратившись к основаниям «разумным, самоотчетным и строго гуманным».
Итак, и прокурор, и адвокат, можно заметить, сильно отличаются от Карамазовых: эти люди видят лишь поверхностно и в этом своем поверхностном суждении упускают самые важные детали, но пускают в ход любые доводы, чтобы подтвердить свои, правильные или неправильные, выводы. Г.К. Щенников приводит пример этой самой чрезмерной «гибкости» либеральной системы: «и защитник, и обвинитель пытаются по-своему осмыслить гоголевский образ птицы, только придавая ему в одном случае - устрашающее значение, а в другом - совершенно противоположное, о чем свидетельствует реакция публики во время перерыва:
-Господа, положим, красноречие…
-Ловкий народ пошел.
Достоевский оспаривает либеральный суд над Россией. Авторское признание «русской правды», противостоящей либерально-европейской правде, выражается в ряде мотивов: в поведении подсудимого, считающего себя виновным, в реакции публики на речи адвоката и, наконец, в решении присяжных заседателей.»
В. Кантор же выдвигает, приводя к некому итогу мысль Г.К. Щенникова, свою идею: он приходит к выводу, что Россия не видит и не слышит ничего, несмотря на эту огласку, суд над ней в романе производит происшествие с братьями Карамазовыми: «во всех газетах в Петербурге и в Москве миллион раз писали»,- нервически вскрикивает госпожа Хохлакова. Из Петербурга приехал знаменитый адвокат вести процесс, и всего за три тысячи. «Адвокат Фетюкович больше бы взял, да дело это получило огласку по всей России, во всех журналах и газетах о нем говорят. Фетюкович и согласился больше для славы приехать, потому что слишком уж знаменитое дело стало», - замечает Алеша. Так постепенно, в репликах то одного, то другого персонажа, подчеркивается всеобщность, почти символическая значимость происшедшего. Осознавши это, мы невольно задаемся вопросом, что же, собственно, так взволновало Россию, почему так заинтересовало читающее или питающиеся слухами общество убийство старика Карамазова? Ведь уже составилось в «публике» мнение, что убийца - старший сын старика Митя, да и причины ясны: деньги, любовь, страсть. Так что нового в выяснении конкретных причин «трагической и темной кончины» Федора Павловича Карамазова практически никто не ждет.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
