73587 (702146), страница 6
Текст из файла (страница 6)
Ухудшение экономического положения СССР, слабость горбачёвского правительства приводят к усилению стремления отдельных республик выйти из состава СССР. Страна вступила в полосу дезинтеграции. С весны 1990 года горбачёвская администрация заметно теряет инициативу и, вынужденная постфактум принимать происшедшие изменения, начинает их законодательные оформления. Вводится новая государственная должность - президент СССР. Третий съезд народных депутатов СССР в марте 1990 года избрал президентом М.С. Горбачёва. Переход на 1991 год в СССР шёл очень тревожно. В общем настроении глубокого падения очередным беспомощным шагом Горбачёва было проведение всесоюзного референдума в марте 1991года о сохранении СССР. Солженицын пишет: "Однако при расшатанной всей обстановке в стране - какую опору мог предоставить референдум? Как поверхностно провели его - так за полгода результат его и смыло. В феврале 1991 Давид Ремник, более других американских наблюдателей проникший в суть происходящего, - напечатал в "Нью-Йорк ревью оф букс": "Когда в статье "Как нам обустроить Россию" Солженицын написал, что Перестройка ничего не дала, - эти слова казались жестокими. А сегодня - похоже, что так". В конце мая 1991 года достиг нас телефонными путями из новосозданного МИДа РСФСР запрос: Ельцин (ещё тогда не избранный в российские президенты), спешащий в конце июня первым же своим визитом представиться Президенту США, хочет приехать часа на два ко мне в Вермонт. С такой прямотой - вдруг живая и требовательная рука из России протянулась ко мне. Из одного сердечного порыва не мог Ельцин затеять такую сложность - ясно, что из расчёта политического: выставить меня своим союзником против Горбачёва. Я понимал, что у всех деятелей, всплывших на перестройке, нет ощущения долготы исторической России, нет сознания ответственности перед протяжённостью Истории, - откуда набраться им в их партийном прошлом? Но издали Ельцин был мне симпатичен, и я верил, что в чём-то важном сумею его подкрепить. … А через несколько дней напряжение снялось: Ельцин не приедет в Вермонт, не помещается в график".
19 августа 1991 года произошло выступление консервативного крыла в высшем руководстве СССР. Солженицын переживал за Россию, ждал от Ельцина конкретных шагов на пути оздоровления России. Публичного восторга он не выражал, хотя этого многие от него ждали. Александр Исаевич написал Ельцину тревожное письмо, что "есть решения, которых не исправить вослед". Он считал себя вправе "крикнуть ему о главных опасностях момента: не признавать административных границ между отделившимися республиками за государственные! И не принимать в поспешности пособия от Международного Валютного Фонда!" В конце сентября от Ельцина пришло письмо в напыщенных тонах, с благодушными заверениями, что Россия - на верной дороге. И - ни слова в ответ по сути письма Солженицына. В этом же сентябре праздновалось 200-летие штата Вермонт. Александр Исаевич присутствует на праздничном параде в Кавендише. На церемонию приехал вермонтский сенатор и привёз Солженицыну личное письмо от президента Буша. Писателю пришлось отвечать на многочисленные телевизионные вопросы, среди которых со знаменитой американской деловитостью уже звучали такие: "Согласны ли вы на переход России к рынку?" Он отвечает: "Да, согласен. Но после 70 лет коммунизма и 6 лет проигранной "перестройки" - предстоящая зима, с возможной нехваткой продуктов, будет проверкой нового государственного порядка". А через несколько дней новый генеральный прокурор России объявил в Москве о снятии с писателя обвинения в измене родине: "За отсутствием преступления дело Солженицына аннулировано".
В октябре 1993 года в результате конституционного кризиса произошёл государственный переворот. В ходе противостояния между главой исполнительной власти РФ президентом Ельциным и законодательной властью, представленной Верховным Советом во главе с его председателем Хасбулатовым были исчерпаны все законные способы разрешения кризиса. Произошли вооруженные столкновения. Здание Верховного Совета на Краснопресненской набережной - "Белый дом" - подверглось танковому обстрелу. Множество людей погибло. Вечером 4 октября "Белый дом" был взят, руководство Верховного Совета арестовано. Официально погибшими считается 150 человек, оппозиция даёт более суровую оценку этим событиям, называя число в несколько тысяч убитых. Конституционный кризис был решён в пользу президента. Власть Советов на территории России прекратилась. Расстрел коммунистического парламента и оппозиции Солженицын воспринял как тяжёлый выход из тупикового мучительного двоевластия в России. Оценка им октябрьских событий: "…нынешнее столкновение властей - неизбежный и закономерный этап в предстоящем долголетнем пути освобождения от коммунизма… теперь, может быть, народ станет жить хоть немного лучше…" была дана в интервью Независимому Российскому телевидению. И накануне возвращения в Россию писатель назвал Верховный совет "сторонниками тоталитарной власти" ("Новый мир", 1994, № 7). Но тоталитаризм ли отстаивали защитники "Белого дома", который был согласен на одновременные досрочные перевыборы парламента и президента? И был ли "совершенно неизбежен и закономерен" расстрел танками людей, в большинстве безоружных, на основании незаконного указа? Конечно, надо переизбрать обе ветви власти. Но больше всего этого не хотела коррумпированная команда Ельцина - ведь многим пришлось бы отвечать перед судом. Главное: если парламент был плох, то расстрелявшие его "демократы" давно проявили себя как сила гораздо худшая, разрушительная и во внутренней, и во внешней политике - почему ей сопротивлялись многие люди, а не только парламент. Жаль, что эти перекрасившиеся "демократы", развалившиеся страну и разграбившие народное достояние, показались Александру Исаевичу меньшим злом. Впрочем, это неудивительно, если вспомнить, как освещался этот конфликт во всём мире: или "демократ" Ельцин, или - "коммунизм-тоталитаризм". Этим ложным предлогом ельцинская команда оправдала и удушение всей оппозиции. Поэтому слова писателя о "закономерном этапе" вызвали в патриотических кругах наибольшую критику. Как раз в тех кругах, на которые Александр Исаевич только и мог бы опереться в своих планах обустройства России. Уже гораздо позже, в России, Солженицын вспоминал: "Устойчивое отвращение к коммунизму заслонило мне тогда, что вели Ельцина вовсе не государственные соображения, а только жажда личной власти. Уличные расправы были жестоки беспричинно, а верней - террористически нагнать общий страх. Число погибших 4 октября 1993 года превзошло число жертв "Кровавого воскресенья" 1905 года, никогда не прощённого Николаю Второму. Но патриотическое крыло надолго вперёд не забыло мне моего заявления о неизбежности и закономерности".
С переходом на 1993 год Фонд Солженицына уже легально действовал в России. Через Минздрав США по пути защищённых отправок в Социально-правовую коллегию РСФСР шли посылки, затем они передавались в Фонд. Это были посылки старым зэкам, доживающим в нищете - лекарства, витамины, продукты. Фонд закупал консервы, растительное масло, сухофрукты, бельё, тёплую одежду, обувь - и из Америки шли целые контейнеры с сотнями тяжёлых коробок - В Москву, Томск, Владимир.
Ранней весной 1993 года началось строительство нового дома на пустовавшем участке в Троице-Лыково под Москвой. Стройка двигалась бурно всё лето и осень, но возникла полоса трудностей - и зимой, при первой же оттепели, по всей площади потекла крыша. Весна-лето 1993 года были последними для Солженицына в Вермонте. Он тщательно готовился к поездке в Европу для прощания, писал речи для герцогства Лихтенштейн и Вандеи. В Лихтенштейне, в Международной Академии философии Александр Исаевич читал речь по-русски, а Ермолай, заранее переведший речь, стоял рядом и озвучивал по-английски. Потом были Цюрих, Париж, провинция Вандея, поездку в которую Солженицын задумал ещё год назад. В Германии "почтительно озирали мы соборы Майнца, эту мрачную готику, любовались уютными уличками благоустроенных немецких городов - знакомились с древними камнями Европы и тут же прощались - а в глаза так и наплывали ждущие нас российские полуразорённые поля, укромные среднерусские перелески, деревянные переходы через ручьи и бревенчатые избы, далеко перестоявшие сроки своей жизни".
В январе 1994 года стало ясно, что дома не будет к переезду Солженицыных. Однако откладывать и дальше возврат в Россию невозможно, решили временно устроиться в городе. Солженицыны решают возвращаться в Россию круговым путём через Дальний Восток и Сибирь. Они поедут в спецпоезде в сопровождении компании Би-би-си, которой решили дать исключительное право на съёмку фильма о возвращении семьи на родину.
Весной 1994 года в доме Александра Исаевича наступила "эпоха укладки" - архивов, книг в сотни картонных коробок. Сыновья оставались доучиваться. Предстояло прощание с Америкой. С вермонтцами всё прошло очень тепло: Солженицын пришёл на их ежегодное городское собрание, искренне поблагодарил за терпеливое и дружеское соседство, передал им в библиотеку дюжину своих книг на английском языке. Вермонтцы подарили писателю мраморную плиту с выбитой сердечной надписью: что протягивают семье Солженицыных руки на прощание, а если они вернутся - то вновь протянут с дружеским приветствием.
С американской "элитой" на прощание пришлось давать интервью CBS, журналу "Форбс" - но они получились бесцветные, неинтересные. А кавендишское интервью разнеслось по всему миру - и посыпались отовсюду заявки на интервью. Но Солженицын теперь настроился разговаривать - с русскими и в России.
Возвращение на родину вермонтского отшельника предчувствовалось и ожидалось многими с самого начала перестройки и рассматривалось всеми сторонами как важный политический шаг, который должен был гарантировать (в том числе и западным партнёрам) необратимость демократических перемен. Солженицын действительно вернулся, но он совершенно не нуждался в прощении великой социалистической Родины. Именно потому он не приехал, пока СССР не развалился. Кроме того, он вернулся не в то пространство, откуда был изгнан, а в пространство принципиально новое - на стройплощадку новой государственности.
11. Прощание с жителями кавендиша
28 февраля 1994 года.
Граждане Кавендиша! Дорогие наши соседи!
Семнадцать лет назад на таком же вашем собрании я рассказал, как меня выгнали с родины, и о тех мерах, которые я вынужден был принять, чтобы обеспечить спокойную работу, без назойливых посетителей.
И вы сердечно поняли меня и простили мне необычность моего образа жизни, и даже всячески оберегали мою частную жизнь, за что я вам был глубоко благодарен все эти годы и завершающе благодарю сегодня! Ваше доброе отношение содействовало наилучшим условиям моей работы.
Я проработал здесь почти восемнадцать лет - и это был самый продуктивный творческий период моей жизни, я сумел сделать всё, что я хотел. Часть моих книг, те, которые в хорошем английском переводе, я сегодня преподношу вашей городской библиотеке.
Наши сыновья росли и учились здесь, вместе с вашими детьми. Для них Вермонт - родное место. И вся семья наша за эти годы сроднилась с вами. Изгнание - всегда тяжко, но я не мог бы вообразить места лучшего, чем Вермонт, где бы ожидать нескорого, нескорого возврата на родину.
И вот теперь, этой весной, в конце мая, мы с женой возвращаемся в Россию, переживающую сегодня один из самых тяжёлых периодов своей истории, период нищеты большинства населения и падения нравов, период экономического и правового хаоса, - так изнурительно достался нам выход из 70-летнего коммунизма, где только от террора коммунистического режима против собственного народа мы потеряли до 60 миллионов человек. Своим участием я надеюсь теперь принести хоть малую пользу моему измученному народу. Однако предсказать успех моих усилий нельзя, да и возраст мой уже велик.
Здесь, на примере Кавендиша и ближних мест, я наблюдал, как уверенно и разумно действует демократия малых пространств, когда местное население само решает большую часть своих жизненных проблем, не дожидаясь решения высоких властей. В России этого, к сожалению, нет, и это - самое большое упущение до сегодняшнего дня.
Сыновья мои ещё будут оканчивать своё образование в Америке, и кавендишский дом остаётся пока их пристанищем.
Когда я теперь хожу по соседним дорогам, прощальным взглядом вбирая милые окрестности, то всякая встреча с кем-либо из соседей - всегда доброжелательна и тепла. Сегодня же - и всем, с кем я встречался за эти годы и с кем не встречался, - я говорю моё прощальное спасибо. Пусть Кавендиш и его окрестности будут так же благополучны. Храни вас всех Бог.
Заключение
Русский человек, готовый в любую минуту снова оказаться в тюрьме и даже принять смерть, неожиданно для себя попадает на Запад. Его встречают с ликованием и восхищением, он перемещается из застенков вот уже воистину в "новый мир", и каким бы стойким и независимым он ни был, чужбина не то чтобы меняет его сущность, но востребует иные душевные качества. После долгих странствий на поездах и самолётах, когда перед изгнанником лежал весь мир и он мог поселиться едва ли не в любой стране, в поисках и сомнениях, во взвешивании "за" и "против" Солженицын, отвергнув Европу, как слишком ненадёжную перед "драконовыми зубами СССР", и Канаду, как страну, "беспамятно спящую", останавливается на "немудрящей Америке".
Страну эту сейчас не бранит только ленивый. Исторический враг России, она нас и разрушала, и строила козни, и засылала агентов влияния. Она устанавливает в мире свой порядок - и кто станет оспаривать, что руками Америки делалось и делается множество уродливых вещей. Получается, что человек, который едва ли не глубже своих современников понял и выразил глубину русской трагедии 20 столетия, нашёл приют у гонителей России. И как к этому относиться? Солженицын сумел остаться в этой ситуации максимально честным. Его били и бьют - за каждое слово, не стесняясь никакой лжи; его обвиняли в том, что он подталкивает мир к продовольственной блокаде России и даже к войне, а он везде и всюду, в Америке особенно, без истеричности доказывал, что Россия и Советский Союз не одно и то же, как не одно и то же человек и его болезнь. Трудно сказать, насколько ему удалось этого добиться, скольких людей пробудили от спячки статьи "Жить не по лжи" или "Письмо к вождям", но очевидно, эти обращения не были напрасными.
Вся судьба Солженицына в изгнании построена на эффекте обманутого ожидания. Писатель обманывает Запад тем, что не даёт журналистам интервью (а это в глазах публики была практически его обязанность, своеобразная плата за гостеприимство и поддержку), не отвечает на многочисленные приглашения выступить и посетить важных лиц и высокие собрания. Он уходит в глубокую историю и умудряется вывезти свой русский архив, оскорбляет приютившую его Швейцарию тем, что, опасаясь мести КГБ, тайно покидает её. Наконец, возмущает, взрывает Америку Гарвардской речью. Обманывает других, но во многом оказывается обманутым сам в своих ожиданиях и постоянно возвращается в мыслях к своему прошлому: "Унизительное, контуженное состояние - что я все эти годы был рохля и осёл, вопреки всем моим навыкам жёсткого советского общества. Да и шут бы с ним, если бы я мог освободить душу и мысли для работы. Вот это и уничижает, что топит лужа, а не бурное море. Да ведь я был твёрд и даже весел в лагере, в тюрьмах, не сломался в раке, перенёс мучительное семейное испытание, - и всюду легко жил в нищете, привык к ней, а в условиях безбедного достатка меня раздражает, что никто ничего не жалеет, разбрасывает, бессмысленно тратит…". Поискам истины, отклонению обвинений в свой адрес и разъяснению своей позиции уделено в очерках изгнания очень много.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
