73587 (702146), страница 5
Текст из файла (страница 5)
Никита Струве, парижский издатель "Архипелага ГУЛаг", вспоминает: "Архипелаг ГУЛаг" - с литературной точки зрения художественное исследование. Такого ещё не было. Это не историческое исследование, а исследование, основанное на устном творчестве, - форма, возвращающая нас к временам летописей. И "Архипелаг ГУЛаг" - поразительнейшее произведение устного творчества народа, претворённого одним человеком, здесь через двести, триста свидетелей говорит голос народа. В этом смысле "Архипелаг ГУЛаг" и в литературном отношении произведение уникальное. Мы на Западе, русские эмигранты и их потомки, всегда всё знали о том, что происходит в России, знали о ГУЛаге почти всё чуть ли не с самого его возникновения. Но Запад не хотел верить русской эмиграции, не хотел верить он и тем свидетельствам, которые просачивались из России. А вот в солженицынское слово оно поверил. Почему? Ведь Запад не верил даже свидетелям, иной раз познавшим одновременно и немецкие лагеря и советские. По двум причинам. Поверил он потому, что Солженицын обладал необычайной словесной художественной силой, редкой способностью организовать множество голосов в единое целое. И наконец, поверил не только как свидетелю, но ещё и как такому свидетелю, который, пройдя через опыт ГУЛага, сумел как-то внутренне этот опыт преодолеть и преобразить.
После "Архипелага ГУЛаг" писатель мог бы и отдохнуть. Но нет. Изгнанный, и изгнанием одновременно вознесённый, но и обкрадываемый - такому человеку, месившему русскую землю на военных просёлках и на гулажных работах, вдруг оказаться в безвоздушном пространстве было тяжелее, чем кому-нибудь другому, - Солженицын принимается за совершенно новое произведение, теперь вылившееся в десятитомное художественное исследование о том, что случилось с Россией в 1917 году. Огромное задание, огромный замысел, который отчасти его и придавил, но которому он посвятил все часы своего пребывания на Западе - "Красное колесо". Его не так легко прочесть, это требует и времени и уровня у читателя. В нём сосредоточилась одна черта, которая кажется основной у Солженицына, а именно героическое освещение человека. Баратынский сказал: "Две области сияния и тьмы исследовать равно стремимся мы". Тьма была, но извне. Сила Солженицына в том, что в этой тьме он выделил, изобразил, прославил того, кто этой тьме умел сопротивляться, кто эту тьму сумел преодолеть".
9. Тёплый ветерок
К 64 годам Александр Исаевич начал ощущать нелады со здоровьем: "Впрочем, уже не на звенящих канатах держится жизнь, нет сил замахиваться на задачи непомерные. Стал я на лестнице что-то задыхаться, сжимает грудь. Сперва и значения не придавал, потом оказалось - стенокардия. Вот уже и с головой нырять в глубину пруда стало как-то негоже, прекратил. А вдруг не дождусь я возврата в Россию? Даже странно, что это сомнение не являлось ко мне раньше: всегда несла меня вера в возврат. Гнал-гнал, спеша всё успеть, - а жизнь склонилась, может быть, к такому концу? Не верней ли подумывать, в какую землю хорониться?" Он перебирал разное - свой лесной участок, православный "угол" ближнего к ним американского кладбища или русское ("белогвардейское") кладбище под Парижем.
Все вермонтские годы Солженицын постоянно ощущал, как он сам пишет, "благовременье и благотишье, несмотря на череду внешних неприятностей и клевет. Они не только простелили мне возможность написать "Красное колесо" - но и, обратно, историческая работа была спасением моим: вести тут, неумолимо не охладевая, дело, я верю, плодотворное для России, а вместе с тем реально отодвинуться от участия в безвыходной современности. История революции была моим дыханием все годы изгнания - и далеко отводила меня вглубь времени".
Начиная с лета 1986 года, Александр Исаевич перечитывает и в мелочах доделывает книгу "Бодался телёнок с дубом", продолжает писать биографию "Угодило зёрнышко промеж двух жерновов", заканчивает последний "узел" "Красного колеса" - "Апрель Семнадцатого". Английский и французский переводы книг "Август Четырнадцатого" и "Октябрь Шестнадцатого" завершены, но сроки печати их всё время перекладываются. Осенью 1986 года в Западной Германии появляется перевод книги "Октябрь Шестнадцатого". В конце 1986 года, не дождавшись перевода, печатается эмигрантский тираж книги "Март Семнадцатого", а весной 1987 года "Голос Америки" предложил Солженицыну изготовить для радио плотный конспект "Марта".
Александр Исаевич не зря торопился доделывать прежнее начатое. Осенью 1986 года налетело на него сразу несколько болезней. Повторялась стенокардия, обнаружились камни в желчном пузыре. Вдруг развился множественный рак кожи - через тридцать лет после ташкентского лечения. И ещё болезни - гипертония, артрит. Рак удалось победить вторично с помощью чудесной американской техники - единократное вымораживание пятен на коже. Два года подряд болела жена - Наталья Дмитриевна (Аля) - его незаменимый помощник. Она еще занималась Русским Общественным Фондом Солженицына для помощи в России людям, пострадавшим от ГУЛага. Деньги нелегально переправлялись сквозь Железный Занавес. В Советском Союзе валюту в те годы разрешалось иметь только государству. В Швейцарии советские рубли выкупались у советских туристов за франки, причём потрёпанные, затёртые бумажки (новые купюры было опасно посылать), затем деньги перевозились через границу в Париж к Никите Струве. Через тайных связных по каналам в СССР переправлялись эти пачки советских потрёпанных денег и через посредников передавались распорядителю Фонда - им был Алик Гинзбург до его ареста в 1977 году. Немало сложностей и опасностей доставалось и дальше, распространителям. Деньги они должны были тотчас рассредоточивать и хранить: или в безопасных домах, где не ожидается обыск, или на неподозреваемых сберегательных книжках. Перенос денежных пачек к местам хранения, а потом назад, к местам распределения, каждый раз представляет опасность для всех участников. И ёще сложность: безо всяких записей (так как это опасно) помнить множество фамилий, имён, адресов, составов семей, возрастов детей, нужд их - и в согласии с этим всем распределять помощь, да встречать при этом не только благодарные слёзы, но выдерживать атаки обид, жалоб, подозрений, подогреваемых КГБ через их агентуру в зэках и бывших зэках. Чтобы эту систему впервые создать и наладить - нужен был человек исключительных организационных качеств и сердечно-умственной направленности. Алик Гинзбург и был таким: два его предыдущих лагерных срока наслоились и спрессовались в нём как вечная преданность узникам Архипелага и феноменальная память о многих из них. Наталья Дмитриевна вела долгую, шумную изнурительную кампанию в защиту Гинзбурга и Фонда. А ещё ей предстояло залатать, а может быть, заново выстроить канатоходную цепочку, а для этого неизбежны были личные встречи со "стартовыми" звеньями, а значит, поездки в Европу. Не имея никакого гражданства, она должна была для любой поездки испрашивать визу, документы по несколько недель бродили по европейским консульствам, и тогда все её передвижения были заранее известны. Оттого возрастал многократно риск переправки денег. Единственный выход - взять американское гражданство. В штатном вермонтском управлении Солженицын с женой заполнили анкеты. Через несколько недель их вызвали в иммиграционную службу Вермонта. Текст присяги Солженицыну не понравился. "Готовы ли вы с оружием в руках защищать Соединённые Штаты?" "…Клянусь, что я буду носить оружие в интересах Соединённых Штатов…" Вот оно. А воевать-то предстоит против моей родной страны. И вы же не способны вести войну против коммунистов как таковых, - вы уже сейчас объявили её как против русских. Против русских я не пойду". Газеты кричали: "Солженицын нанёс пощёчину Америке!"
С весны 1985 года с приходом к власти в СССР М.С. Горбачёва и начала перестройки и гласности появилась призрачная надежда на перемены, хотя режим в лагерях оставался суровым, а то и ужесточался. Весной 1986 года деятельность Фонда временно прекратилась в связи с арестом нескольких связных и возбуждением уголовного дела. А в декабре 1986 года - снятие ссылки с Сахарова. И возвращение его в Москву без препятствования западным корреспондентам снимать и спрашивать о чём угодно. Солженицын пишет: "Тем временем американские политические наблюдатели, которые чаще смотрят лишь по поверхности и привыкли к сочетанию имён "Сахаров-Солженицын" - то раз возвратили Сахарова из ссылки, теперь натурально ожидают: а Солженицыну уже были предложения? Они (да и многие на Западе) не понимают: между Сахаровым и Солженицыным - разность эпох. Сахаров - нужен этому строю, и имеет великие заслуги перед ним, да и не отрицает его в целом. А я - режу их под самый ленинский корень: или этот строй, или мои книги".
В феврале 1987 года началось постепенное освобождение политических заключённых. Проступает первое, ещё само себе не верящее движение в культуре, опережающее всякое другое освобождение: возвращали из тьмы произведения Ахматовой, Платонова, Набокова, Гумилёва, даже Мережковского с Гиппиус. Посмертно восстановили в союзе писателей Пастернака. "Как не закружиться голове?. Встрепенулась Россия? Неужели? Да не голова закружилась, а - целый мир закружился".
В марте 1987 года до Солженицына доходят слухи из Москвы: нынешний редактор "Нового мира" С.П. Залыгин собирается печатать "Раковый корпус"! Тёплый ветерок с Родины! В Америке этой новости мало кто обрадовался, третья эмиграция в основном негодовала - как же антикоммунист Солженицын вдруг "поддержит Горбачёва"?"Солженицын исподтишка готовится к прыжку на родину!" Размах сенсации оказался столь неожидан, что советский МИД, а потом и Союз писателей уже через день опроверг её: ни одно произведение Солженицына не рассматривается к печати. Американские газеты писали: "Будь это правдой, это бы стало самым радикальным примером за всё время горбачёвской "гласности"… "Официальные лица быстро опровергли это сообщение. Но на короткий миг это была волшебная фантазия, будто радуга взошла над сибирским Гулагом посреди зимы".
В биографии "Угодило зёрнышко промеж двух жерновов" Александр Исаевич пишет: "Между тем в СССР моё имя эти месяцы прополаскивалось. В слухах - что я уже подал в советское посольство заявление на возврат. Появилось открытое письмо правительству, что теперь, при наступлении гласности, было бы нестерпимой фальшью замалчивать и дальше Солженицына, который и требовал честной и полной гласности ещё 18 лет назад, - и предлагает отменить указ о лишении меня гражданства, дать возможность вернуться на родину; и издавать массовыми тиражами. Официальные лица откликнулись: "Дело о Солженицыне рассматривается в ЦК". Я же, хотя и понимал всю необязательность и уловку этого приёма - а сердце забилось. Всё же - тает стена, и изгнание моё идёт к концу! Да ведь по моему возрасту - уже надежда из последних. …Ещё когда они внутри себя-то разберутся: как же им со мной быть. Не зовут. А со стороны - не подгонишь. Значит, мне тем более молчать. Ибо: что я могу по совести сказать о горбачёвской перестройке? Но что-то началось - слава, слава Богу. Так можно - хвалить? Но все новизны пошли от начала нараскоряку и не так. Так надо - бранить? И получается - ни хвалить, ни бранить. А тогда остаётся - молчать. Да всё равно не удаётся глухо молчать. На 40-летие русской секции "Голоса Америки" просят: выскажитесь! А тут совпало чтение по неглушимому Би-би-си - двух томов "Марта Семнадцатого". И предложили они мне дать заключение к серии - прямо своим голосом, да в Россию! Ну как не согласиться! Сговорились на интервью. Исключительный случай обратиться не через заглушки, а полным голосом - к соотечественникам, сейчас, в такие бурные смутные месяцы, когда множатся противоречивые слухи, а власти обо мне воды в рот набрали - как не использовать? И что же сказать? Поманили "Раковым корпусом"? Но ведь он едва-едва не напечатан был - в 1967. Так всего-то - за двадцать лет - на столько продвинулись? А как же "Архипелаг"? Меня и выслали за него. А "Красное колесо"? Ещё когда докатится до места? Как же их предать? Да прежде всего - назвать их сейчас, в эфире! И заключил интервью: вернусь вслед за своими книгами, не в обгон их".
Между тем жизнь в Вермонте идёт свои чередом. Старшие сыновья - Ермолай и Игнат - осенью уезжают учиться в Лондон. Ермолай - в Итон, Игнат (уже пианист) продолжать учиться музыке у известного преподавателя. С родителями остаётся младший, Степан. Здесь, в Вермонте, меняется жизнь изгнанников, а оттуда - тёплый ветерок не обманул ли?
10. К возврату
Журнал "Новый мир", как и положено авангардному изданию, активно добивался согласия советских властей на опубликование романов Солженицына, запрещённых цензурой. В результате многоходовых операций при поддержке обновленческих сил в руководстве КПСС такое право журнал получил осенью 1988 года с условием публикации в следующем году. Основываясь на этом, редакция "Нового мира" в качестве анонса опубликовала список намеченных к печати произведений находившегося в изгнании писателя. Анонс был помещён на тыльной стороне обложки, то есть на самом заметном для рекламы месте. Замысел редакции внешне состоял в придании дополнительной привлекательности журналу и в увеличении подписки на следующий год. Но вместе с тем этот шаг можно было бы понять и как попытку создать такое общественное мнение, при котором ни цензура, ни идеологи из ЦК КПСС не могли бы отступить от предварительного согласия на публикацию сочинений Солженицына. Именно так, видимо, Горбачёву и преподнесли появление анонса в сигнальном номере "Нового мира", который поступил в его аппарат до выхода основного тиража. Тотчас же было дано поручение заведующему отделом культуры ЦК КПСС Юрию Воронову потребовать от журнала замены обложки, чтобы не было никакого упоминания о Солженицыне. Можно представить переживания Воронова, хорошего поэта и демократично настроенного политика, когда он получил это предписание. Но куда в более сложном положении оказался главный редактор "Нового мира" Сергей Залыгин, обретший к тому времени авторитет одного из ведущих писателей страны и положение фаворита ЦК КПСС в его движении к гласности. Залыгин не принял требования, переданного Вороновым. Он сослался на то, что тираж уже полностью отпечатан и для замены вручную одной обложки на другую потребуются огромные деньги. Такие траты он не мог оправдать устным требованием заведующего отделением культуры ЦК КПСС. Если руководство КПСС настаивает на замене обложки, то пусть будет принято и прислано в редакцию официальное решение на этот счёт. Понятно, что в условиях начавшейся гласности такое цензорское решение, да ещё зафиксированное на бумаге, никто не мог бы себе позволить. Но "телефонное право" имело свои градации, и то, что можно было отвергнуть при разговоре на одном уровне, оказывалось действенным на другом. Следующим выразителем высшей воли стал Вадим Медведев, руководитель идеологического направления, бывший секретарь ЦК, поднятый на уровень члена Политбюро. Его устную речь нельзя было подшить к делу и представить в оправдание финансовым органам, зато она служила стопроцентным подтверждением того, что запрет на публикацию идёт не от чиновников партийного аппарата, а от самого политического верха страны. Неугодная Горбачёву обложка была содрана со всего многотысячного в ту пору тиража "Нового мира". Упоминание о Солженицыне было отодвинуто на какой-то срок. Но мышиная возня с уничтожением неугодной обложки лишь ненадолго задержала издание произведений писателя, возвращение которого читателям стало ассоциироваться с курсом Горбачёва на широкую гласность.
В годы перестройки, когда разрушительное вмешательство Запада во внутренние дела нашей страны стало очевидно, прицел эмиграции на один лишь коммунизм был уже явно недостаточным. Надо было одновременно противостоять и западному натиску, с учётом того, что коммунистическая идеология агонизировала, а внешний противник усиливал свою активность. "Перестройка" открыла для этого эмигрантам небывалую возможность - внутрироссийские средства массовой информации; тогда ещё у патриотов были солидные тиражи, и интерес к эмиграции был огромен. Но из русской национальной эмиграции этим воспользовались единицы. Большинство считало неэтичным критиковать антикоммунистический Запад в советской печати. И Александр Исаевич, видимо, всё ещё считал главной опасностью коммунизм. Он запрещал использование своей антизападнической публицистики ("Наши плюралисты" и др.), ждал, пока народ изучит многотомное "Красное колесо". Даже первое выступление Солженицына в советской печати со статьёй "Как нам обустроить Россию", содержавшее много верных мыслей, выглядело академично, "над схваткой": "Источник силы или бессилия общества - духовный уровень жизни, а уже потом - уровень промышленности. Если в нации иссякли духовные силы - никакое наилучшее государственное устройство и никакое промышленное развитие не спасёт её от смерти, с гнилым дуплом дерево не стоит. Разрушение наших душ за три четверти столетия - вот что самое страшное. Страшно то, что развращённый правящий класс - многомиллионная партийно-государственная номенклатура - неспособна добровольно отказаться ни от какой из захваченных привилегий. Десятилетиями она бессовестно жила за счёт народа - и хотела б и дальше так. А из бывших палачей и гонителей - кто хоть потеснён с должностей? С незаслуженного пенсионного достатка? … Самый модный лозунг теперь - "права человека". "Права человека" - это очень хорошо, но как бы нам самим следить, чтобы наши права не расширялись за счёт прав других? Общество необузданных прав может устоять в испытаниях. Никакие конституции, законы и голосования сами по себе не сбалансируют общество, ибо людям свойственно настойчиво преследовать свои интересы. Большинство, если имеет власть расширяться и хватать - то именно так и делает. Устойчивое общество может быть достигнуто не на равенстве сопротивлений - но на сознательном самоограничении: на том, что мы всегда обязаны уступать нравственной справедливости. Только при самоограничении сможет дальше существовать всё умножающееся и уплотняющееся человечество. И ни к чему бы всё долгое развитие его, если не проникнуться духом самоограничения: свобода хватать и насыщаться есть и у животных. Человеческая же свобода включает добровольное самоограничение в пользу других. Наши обязательства всегда должны превышать предоставленную нам свободу".
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
