Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 7)

Через несколько дней после прогулки у реки, си­жу на крыльце. Из переулка показался человек. Лицо его, изрезанное глубокими морщинами, чем-то напоминало облик индейского вождя ... Не хватало лишь пера в черных, как смоль, волосах...

Когда Игорь Васильевич услышал мой рассказ, он звонко расхохотался:

— Да, изображали меня и хохмачем. Более того, известный карикатурист Денн нарисовал меня даже эстрадной певицей — «поэзоэтуаль».

Вспоминаю, когда между моим отцом и Северя­ниным завязался разговор, я не мог оторвать взгляд от лица Игоря Васильевича, следя, словно глухоне­мой за его губами. Лишь когда поэт стал читать только что написанное им стихотворение, оно пробу­дило мой слух. Звучание строк взволновало, точно немолчный рокот нарвского водопада, к которому я любил в те дни прислушиваться.

Однажды у нас в Тарту мы допоздна засиделись с Игорем Васильевичем, и он, как мне казалось, не без удовольствия слушал мой рассказ о далеких го­дах, когда я присутствовал на его венчании.

В январе 1921 года Северянин навестил нас. Он пришел пригласить моих родителей на свое венча­ние. Увидев меня, Игорь Васильевич воскликнул: «А он будет мальчиком с иконой». Вспомнился один из уцелевших в моей памяти эпизодов этого дале­кого, но яркого события в Успенском соборе в Тар­ту. Шафером невесты был эстонский поэт-сатирик Аугуст Алле¹. Человек среднего роста, он видимо утомился держать венец над Фелиссой Михайлов­ной. Ростом она была под стать высокому Северя­нину. Недолго думая, шафер надел венец на голову невесты, «короновав» ее.

Многое связано в моей жизни с Игорем Северяни­ным. Ведь он часто приезжал в наш университет­ский город. Когда поэт гостил у Правдина — ректора Тартуского университета — Борис Васильевич неизменно приглашал меня к себе, на Яковлевскую горку. Дом, где жил Правдин, некогда принадле­жал университету. Здесь, по преданию, останавли­вался Василий Андреевич Жуковский. Дом окру­жали высокие деревья, которые помнили знамени­того поэта-романтика. По вечерам к Правдину при­ходили в гости литераторы. Часто играли в буриме. Поражала та легкость, с которой Игорь Северянин нанизывал рифму на рифму, сочетая причудливые строки в остроумные стихотворения.

С годами я все более увлекался поэзией, меня все глубже интересовала литература Ирана. Это дало повод Игорю Северянину посвятить мне такое сти­хотворение:

Жрец любимый Аполлона,

Маг с возвышенным челом,

Здесь слагал во время оно Элегический псалом.

Это, конечно, намек на Жуковского. Летом я иногда гостил у Северянина.

В Тойле у меня была возможность видеть повсе­дневную жизнь поэта. Он вставал неизменно на рассвете и отправлялся на Пюхайыги или на какое-либо из окрестных озер.

Возвращаясь, Игорь Васильевич с истинно рус­ским радушием потчевал своим уловом гостей. Глу­хое в зимние месяцы селенье Тойла превращалось летом чуть ли ни в столицу эстонских писателей. Здесь в конце двадцатых — начале тридцатых годов проводил лето известный эстонский писатель Фри-деберт Туглас. Вместе со своей женой Эло он навещал скромный домик Северянина. Бывали у Севе­рянина его приятели поэт Аугуст Алле и Вальмар Адаме. Приезжал Иоханнес Семпер².

В живописном парке Ору, где река Пюхайыги впадает в синеющий залив, Игорь Васильевич встре­чался с известной эстонской поэтессой очарователь­ной и веселой Марне Ундер, стихи которой он пере­водил.

Гостил в Тойле и поэт Хенрик Висиапуу, зака­дычный друг Игоря Васильевича. С женой Висиа­пуу Инг — была близка Фелисса Михайловна, ко­торая и сама писала стихи по-эстонски и по-русски. Многие из них были весьма своеобразны, напоминая японские танка. Северянин посвятил Фелиссе сборник своих стихотворений «Менестрель» и множество лирических стихотворений. В течение долгих лет поэт воспевал Фелиссу в чудесных сти­хах. Эта женщина своеобразной красоты, высокая, с лебединой шеей, сыграла огромную роль в жизни поэта, в его творчестве. По подстрочникам жены Игорь Северянин переводил стихи эстонских лири­ков. В 1929 году в Тарту вышла антология «Поэты Эстонии» в переводе Игоря Северянина.

Кабинет поэта в Тойле был очень мал и уютен. За этим письменным столом Северяниным создано множество стихотворений, поэм, литературных эссе. В домике Игоря Васильевича не было электриче­ства. Поэт любил керосиновую лампу, изливающую мягкий приветливый свет. Па стене кабинета порт­рет Федора Сологуба, (слева от окна — фотография известной актрисы Ольги Гзовской с автографом. Справа – также с дарственной надписью — фото­графия знаменитой певицы Лидии Линковской, ко­торая не раз принимала участие в вечерах Северя­нина во многих городах Европы.

В шкафу, за стеклом репродукции портретов Пушкина, Тютчева, Блока, Анны Ахматовой. На полке, что ниже, - фотографии тех, с кем Игорь Се­верянин дружил в Эстонии. Здесь же рубашка, в которой крестили поэта, теперь ей сто лет.

В первой комнате домика Северянина — картины, подаренные поэту художниками Агатой Вебер, Анд­реем Егоровым, Анатолием Кайгородовым... Ка­бинет Игоря Васильевича и по сей день сохранен в том же виде, что и при его жизни, свояченицей по­эта Линдой Михаиловной Круут, а его рукописи переданы Литературному музею им. Ф. Крейц-вальда.

Конечно, немало мест в Эстонии воспето Северя­ниным, но самым близким для поэта было Тойла. Вначале это селение казалось ему «оазисом в жи­тейской тщете», и он идеализировал край, где про­вел столько плодотворных лет, но постепенно Игорь Васильевич стал понимать, что заблуждался. И в его поэзии все чаще звучали трагические нотки:

...Десять лет! — тяжких лет! —

обескрыливающих лишений,

Унижений, щемящей и мозг шеломящей нужды.

Десять лет - грозных лет! Сатирических строф по мишени,

Человеческой — бесчеловечной и вечной вражды.

По зато столько ж лет, лет невинных, как яблоней белых,

Неземные цветы, вырастающие на земле,

И стихов из души, как природа, свободных и смелых,

И прощенья в глазах, что в слезах, и любви на челе!

Игорь Васильевич был не только превосходным чтецом, но и великолепным рассказчиком. Я любил слушать его воспоминания о многочисленных встре­чах с деятелями культуры. Хотя не всегда он был склонен говорить о былом. Когда поэт воодушевлял­ся, перед слушателями возникали лица тех, кого лю­бил Северянин. Внимая рассказам Игоря Василье­вича, я, как на экране, видел прекрасные черты Александра Блока... слышал, как Вячеслав Ива­нов читает свой «венок сонетов», как «шаманит» Константин Бальмонт, раздается рык Владимира Маяковского, звучит напевный голос Сергея Есе­нина.

В мировоззрении поэта к середине тридцатых го­дов наметился перелом. Как-то Игорь Васильевич читал мне знаменательные в этом отношении строч­ки, которые, к сожалению, не включены в сборник стихотворений поэта, вышедший в 1975 году в Ле­нинграде:

От гордого чувства, чуть странного,

Бывает так горько подчас,

Россия построена заново

Другими, не нами, без нас.

Уж ладно ли, худо ль построена,

Однако построена все ж:

Сильна ты без нашего воина,

Не наши ты песни поешь.

И вот мы остались без родины.

И вид наш и жалок и пуст,

Как будто бы белой смородины

Обглодан раскидистый куст.

Осенью 1939 года, по приглашению ВОКСа³, я по­бывал в Ленинграде и Москве. Помню, с каким ин­тересом слушал Игорь Васильевич мой рассказ об этом путешествии. Во время разговора я сказал: «Было бы неплохо, если б вы, Игорь Васильевич, написали воспоминания о Владимире Маяковском». Он выполнил мою просьбу, и сейчас рукопись хра­нится в музее Маяковского в Москве.

Последнее десятилетие жизни Северянина было омрачено безденежьем и недугами. Доходило до того, что поэт расспрашивал швейцаров респекта­бельных отелей: нет ли каких-либо заезжих знаме­нитостей. Таким образом Игорь Васильевич «нанес визит» и артисту Михаилу Чехову, племяннику ве­ликого писателя. Навестивший моего отца, с кото­рым был в добрых отношениях, этот знаменитый актер и театральный деятель рассказывал: «В но­мер, где я остановился, постучал незнакомец и пред­ложил купить сборник стихов Игоря Северянина с автографом. В посетителе я с трудом узнал поэта, в свое время гремевшего на всю Россию. Неужели это автор «Громокипящего кубка»? — подумал я».

Весной 1940 года в Таллине в уютном зале Дома Черноголовых мы отмечали 35-летие литературной деятельности Игоря Северянина. В концерте участ­вовали всемирно известная эстонская киноактриса Милнца Корьюс, Роман Матсов⁴, Сергей Прохоров⁵, Юри Когер⁶ и многие другие. Здесь же находились сотрудники советского посольства. Поэт вдохно­венно исполнял свои стихотворения. Зал был полон. В антракте Игорь Васильевич подошел ко мне и прошептал: «Все хорошо! Встретить бы этот день в великом городе на Неве!» Вскоре после восстановления советской власти в Прибалтике популярный в то время московский журнал «Красная новь» опубликовал стихотворе­нии Игоря Северянина. «Стихи о реках» отражали многолетние раздумья автора новой России:

... Бывало, еду и аукаю

В запроволочные края.

Бывало, подъезжаю к проволоке,

Нас разделявшей в годы те.

Угадывая в блеклом облике

Страну, подобную Мечте ...

Игорь Васильевич, навещая нашу семью, показы­вал множество писем, которые он стал получать со всех концов Советского Союза. Своими пережива­ниями Северянин делился с давним другом профес­сором Г. А. Шенгсли. Приведу отрывок из письма почта в Москву, которое хранится в моем архиве: «...я очень рад, что мы с Вами теперь граждане одной страны. Я знал давно, что так будет, верил в это твердо. И я рад, что произошло при моей жизни: я мог не дождаться… Капиталистический строй чуть сов­сем не убил во мне поэта: последние годы я почти ничего не писал, ибо стихов никто не читает. На поэтов здесь ( ) смотрят как на шутов и бездельников, обрекая на унижение и голод. Давным-давно надо было вернуться домой».

Северянину, правда, была по сердцу природа Эстонии. В общей сложности он провел на эстонской земле почти половину своей недолгой жизни. Любовно говорит поэт о «Секстине VI»: «Эстония – страна моя вторая...». Но он страстно тосковал по России.

Здоровье Игоря Васильевича ухудшалось. Было больно смотреть на этого некогда несокрушимого здоровяка.

Началась Великая Отечественная война. Из-за своего тяжелого недуга Игорь Васильевич не смог эвакуироваться вглубь страны. Игорь Северянин скончался в Таллине 20 декабря 1941 года.

Многие старожилы Таллина и приезжие наве­шают старинное Александро-Невское кладбище, на его центральной аллее похоронен Игорь Васильевич Лотарёв, литературное имя которого Игорь Севе­рянин дорого всем ценителям русской лирики.

Сорок шесть лет прошло со дня смерти почта, но образ его живет в сердцах тех, кто встречался с Игорем Васильевичем. На могиле почта я не раз вспоминал о тех далеких временах, когда гостил в Тойле. Так родились строки стихотворения «Игорь Северянин в Эстонии»:

Прихожу сюда белою ночью.

Над могилой укромной твоей

В светлых сумерках громко рокочет,

Воспевая любовь, соловей.

Столько лет ты в Эстонии прожил.

Среди рек и пустынных озер.

Стал талант твой и глубже и строже,

Проницательней — скорбный твой взор.

Мы с тобою бродили у моря:

За утесом вздымался утес.

Тойла нежил нам сердце простором,

Восторгало нас Ору до слез.

Бороздя европейскую карту,

Ты изведал превратности вкус.

Навещал ты и Нарву, и Тарту —

Древний город науки и муз.

Соловьи не смолкают ночные,

И встают предо мною в ночи

Неоглядные дали России,

Незакатного солнца лучи.

¹ Алле Аугуст (1890—1952) — эстонский поэт и публицист.

² Семпер Поханнес (1892—1970) — эстонский писатель.

³ ВСЖС — Всесоюзное общество культурной связи с заграни­цей

⁴ Скрипач, впоследствии известный эстонский дирижер, народ­ный артист ЭССР (род. 1917).

⁵ Пианист, впоследствии заслуженный артист ЭССР (1909—1986).

⁶ Драматический актер, впоследствии заслуженный артист ЭССР (1910—1959).

V.3. Константин Паустовский.

О Северянине

Меня приняли вожатым в Миусский трамвайный парк... Миусский парк помещался на Лесной улице, в красных, почерневших от копоти кирпич­ных корпусах. Со времен моего кондукторства я не люблю Лесную улицу. До сих пор она мне кажется самой пыльной и бестолковой улицей в Москве.

Однажды в дождливый темный день в мой вагон вошел на Екатерининской площади пассажир в черной шляпе, наглухо застегнутом пальто и корич­невых лайковых перчатках. Длинное, выхоленное его лицо выражало каменное равнодушие к москов­ской слякоти, трамвайным перебранкам, ко мне и ко всему на свете. Но он был очень учтив, этот че­ловек, — получив билет, он даже приподнял шляпу и поблагодарил меня. Пассажиры тотчас онемели и с враждебным любопытством начали рассматри­вать этого странного человека. Когда он сошел у Красных ворот, весь вагон начал изощряться в на­смешках над ним. Его обзывали «актером погоре­лого театра» и «фон-бароном». Меня тоже заинте­ресовал этот пассажир, его надменный и, вместе с тем, застенчивый взгляд, явное смешение в нем подчеркнутой изысканности с провинциальной напы­щенностью.

Через несколько дней я освободился вечером от работы и пошел в Политехнический музей на поэзоконцерт Игоря Северянина.

«Каково же было мое удивление», как писали старомодные литераторы, когда на эстраду вышел мой пассажир в черном сюртуке, прислонился к стене и, опустив глаза, долго ждал, пока не затих­нут восторженные выкрики девиц и аплодисменты.

К его ногам бросали цветы — темные розы. Но он стоял все так же неподвижно и не поднял ни одного цветка. Потом он сделал шаг вперед, зал затих, и я услышал чуть картавое пение очень салонных и му­зыкальных стихов:

Шампанского в лилию! Шампанского в лилию! —

Ее целомудрием святеет оно! Миньон с Эскамильо!

Характеристики

Список файлов реферата