Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

Нестор Кукольник не раз заинтересованно писал о картинах Айвазовского, следил за его успехами и предостерегал от увлечения излишней внешней эффективностью. А вскоре художник и лично познакомился со своим первым критиком, а главное, с кругом тех людей, что собирались в оме братьев Нестора и Платона Кукольников или у Карла Брюллова, «великого Карла», только что вернувшегося из Италии, увенчанного славой, обожаемого молодыми живописцами. Здесь собирались актеры, художники, певцы, литераторы. Глинка чаровал игрой на фортепиано и пением, художник Яненко смешил своим балагурством, Платон Кукольник играл на ск5рипке, Нестор импровизировал стихи, пел своим могучим басом великий певец Петров, приходил актер Каратыгин с неисчерпаемым запасом каламбуров. «Вечером мы сходились, тут шли россказни, - читаем в записках Глинки. – Иногда ужинали, и тогда это был праздник не от яств и вина (нам не на что было лакомиться), но от разнообразной оживленной беседы». На одном из таких вечеров Айвазовский исполнил на скрипке несколько мелодий, слышанных им в Крыму. Напевы понравились Глинке. Он воспользовался ими в опере Руслан и Людмила, над которой в то время работал. «Впоследствии два из них я употребил в лезгинке, а третий – для анданте в сцене Ратмира в 3-м акте Руслана и Людмилы », свидетельствовал сам композитор.

Но вот закончена Академия художеств. Как лучший выпускник 1837 года Айвазовский получил за свои успехи большую золотую медаль, дававшую право на шесть лет уехать за границу в качестве академического пенсионера и совершенствовать там живописное мастерство. Прежде чем отправиться в Италию, куда обычно уезжали художники, Айвазовский на два года уехал в Феодосию, где не был целых пять лет.

Вернувшись в родной город, он с упоением начал работать над пейзажами, главной темой который оставалось море. Он умел бесконечно разнообразить сюжеты своих марин: то это ночь на южном берегу, то буря у генуэзских развалин, то вид Севастополя с военными кораблями, и, наконец, вид Феодосии, любовно изображенной художником почти с топографической точностью. В картине хорошо узнаваемы характерные очертания гор, башня Константина у самого берега и дом губернатора. Воодушевленный встречей с родными краями, Айвазовский писал в Петербург Томилову: «Сколько перемены в моих понятиях о природе, сколько новых прелестей добился и сколько предстоит впереди».

Серьезной школой для него стало участие под руководством генерала Николая Раевского, сына героя 1812 года, командовавшего Кавказской береговой линией, в боевых операциях у берегов Мингрелии. Айвазовский принял участие в десанте, высаженном в районе Субаши (Лазаревская). Картину Десант в Субаши он написал сразу, вернувшись в Феодосию. Она стала первым в его творчестве изображением морской батальной сцены. В этой операции принимали участие служившие на Кавказе рядовыми бывшие декабристы Михаил Нарышкин, Александр Одоевский, Николай Лорер. Художник сблизился с ними «и с большим удовольствием, - вспоминал он позже, - беседовал с этими высокообразованными людьми». Здесь можно заметить, что принявшая большое участие в судьбе Айвазовского Наталья Нарышкина была в родстве с кавказским знакомым художника Михаилом Нарышкиным. Когда же художник оказался в Италии, там судьба свела его с родственницей другого декабриста – Александра Лорера. В ее альбоме он оставил десятки своих рисунков. Среди новых кавказских друзей художника был брат Пушкина Левушка. Знакомство с ним было окрашено для Айвазовского памятью о недавней встрече с великим поэтом. Два года самостоятельной работы в Крыму, без оглядок на авторитеты, без понуждений к обязательным академическим заданиям много значили в творческом развитии художника. За короткое время он написал более десяти картин и отослал их в Академию в качестве отчета о своей работе.

Возвращаясь весной 1840 года в Петербург и прощаясь с родными местами, Айвазовский написал одну из самых проникновенных своих картин – Морской берег. Быть может, в стоящем на берегу одиноком путнике, который смотрит на волнующееся море, на бороздящие волны корабли, небо с нависшими над водой облаками, художник мыслил себя? Когда он вернется сюда, когда увидит эти берега, такое родное и любимое Черное море?

В Италии

Летом 1840 года вместе со своим академическим другом Василием Штернбергом, замечательным художником, веселым человеком, Айвазовский двинулся в путь. Дорога лежала в Италию, столицу художественного мира. Классическое искусство Древнего Рима, великие мастера итальянского Возрождения, прекрасная природа влекли туда художников со всей Европы. Через Берлин, Дрезден, Вену, Триест Айвазовский и Штернберг приехали в Италию. Первым городом, где художники сделали остановку, была Венеция. Она покорила своей неповторимой красотой и очарованием. Большой канал с величественными дворцами, переплетение малых каналов, на их скрещении – уютные тихие площади, а сердце Венеции – площадь Святого Марка с прекрасным собором. За площадью – знаменитая венецианская лагуна. Сколько бы не прошло лет, Айвазовский будет памятью возвращаться к этому городу и в восхищении воспевать в своих картинах его волшебную красоту.

Художник воссоздал на своих полотнах недвижные, словно уснувшие, воды лагуны, в которых отражаются, удваиваясь, совершенные в своей архитектурной красоте венецианские дворцы, кампанилы и самые обычные строения. Неслышно скользят по тихой воде гондолы, непременная примета венецианской жизни. От прозрачного неба, тихой воды, медленного движения гондол веет покоем, гармонией, идиллией природы и жизни.

В Венеции, в армянском монастыре Святого Лазаря уже много лет жил старший брат Айвазовского – Габриэл. Он принял монашество и жизнь свою посвятил ученым занятиям богословием, языками и переводами, став крупным ученым-теологом. Братья встретились после многих лет разлуки. Художник некоторое время жил в монастыре. Монахи поселили Айвазовского в келье, которую когда-то занимал великий Байрон. Английский поэт был настолько увлечен людьми и обстановкой монастыря, что начал изучать армянский язык и даже издал англо-армянский словарь. Айвазовский на склоне лет написал картину, изображающую Байрона среди монахов армянского монастыря. С братом у Айвазовского никогда не прерывалась связь. В знак расположения и благодарности художник посвятил монастырю одну из картин, написанных в Венеции.

За несколько первых месяцев жизни в Италии Айвазовский побывал, кроме Венеции, во Флоренции, которая встретила его величественными соборами, прекрасными коллекциями картин великих мастеров Возрождения в галереях Уффици и Питти. Художник объехал все Неаполитанское побережье, работал в Сорренто, Амальфи, Вико; в самом Неаполе ему не терпелось ощутить особенность ландшафта, увидеть прибрежные пейзажи, побывать в тех местах, где работал любимый и высокочтимый им Сильвестр Щедрин.

Двигаясь по дорогам Италии, он всматривался в синеву неба, ясный рисунок холмов Тосканы, плоские кроны горделивых пиний, чутко улавливая богатое разнообразие оттенков утреннего, полуденного или вечернего неба. Память художника фиксировала, как огненный шар солнца медленно опускался в море, и тогда на зыби волн начинали играть причудливые оттенки золотого цвета. Эти первые впечатления, пополняясь новыми, возрождались на холстах под его кистью.

Рим потряс Айвазовского. «Я видел творения Рафаэля и Микеланджело, видел Колизей, церкви Петра и Павла. Смотря на произведения гениев и громады, чувствуешь свое ничтожество! Здесь день стоит года», - писал он в Петербург о своих первых впечатлениях от Вечного города. «Я, как пчела, сосу мед из цветника, чтобы принести благодарную дань царю и матушке России», - заканчивал он свое письмо.

Обосновавшись в Риме, Айвазовский часто встречался с Николаем Васильевичем Гоголем, с которым познакомился в Венеции, они вместе совершили поездку во Флоренцию. Осторожный на новые знакомства Гоголь быстро сошелся с Айвазовским. «Низенький, худощавый с весьма длинным заостренным носом, с прядью белокурых волос, часто падавших на маленькие прищуренные глазки, Гоголь выкупал эту неприглядную внешность любезностью, неистощимою веселостью и проблесками своего нескончаемого юмора, которыми искрилась его беседа в приятельском кругу», - таким увидел художник знаменитого писателя. Судьба была щедра к Айвазовскому на интересные встречи, знакомства и дружбу. Вечерами он часто бывал в маленькой квартирке Гоголя, которую тот называл «моя келья». Туда приходил друг Гоголя, художник Александр Иванов, погруженный в работу над своей картиной Явление Христа народу. Здесь бывали писатели Иван Панаев, Василий Боткин, многие художники. Душой этого кружка был Гоголь, которого все любили. О близости художника и писателя свидетельствует эпизод с портретом Гоголя, исполненный Александром Ивановым, который Гоголь выпросил у Иванова, чтобы подарить Айвазовскому.

Работал Айвазовский с упоением и очень быстро, испытывая наслаждение от процесса творчества, от того, как возникают под кистью из бесформенных поначалу мазков облака, воздух, линия берега, движение волн. За несколько первых месяцев жизни в Италии в 1840 году Айвазовский написал тринадцать больших картин. В следующем – семь, еще через год – двадцать. В их число не входят работы небольших размеров, альбомы рисунков, набросков, которые художник делал постоянно, находясь в дороге, за дружеской беседой или размышляя над новым сюжетом для большого холста.

Здесь, в Италии, окончательно сложился метод работы Айвазовского. Он был очень индивидуален, ни на кого не похож. «Когда я уезжал в Италию, - рассказывал художник, - мне твердили все в виде напутствия – с натуры, с натуры пишите!.. живя в Сорренто, я принялся писать вид с натуры с того самого места, с которого в былые годы писал С. Щедрин… писал я ровно три недели. Затем точно также написал вид в Амальфи. В Вико написал две картины по памяти. Закат и восход солнца. Выставил все – и что же оказалось – все внимание публики было обращено на фантазии, а эти проходили мимо – как давно знакомые». Для себя Айвазовский раз и навсегда сделал вывод, что особенности его восприятия природы, зрительной памяти, воображения, наконец, темперамента не совмещаются с характером работы на натуре. Он не мог сидеть с мольбертом и кистями у берега моря и, часами наблюдая изменчивость освещения, движение волн, кропотливо переносить это на холст. Его феноменальная память удерживала множественные состояния атмосферы, эффектные, единственные в своем роде мгновения жизни природы, а выработанная годами, отточенная техника, филигранное профессиональное мастерство позволяли безошибочно и убедительно воспроизводить созданную воображением картину природы.

Айвазовский выработал свою теорию. Он был убежден, что «движение живых стихий неуловимо для кисти: писать молнию, порыв ветра, всплеск волн – немыслимо с натуры. Для этого художник должен запомнить их, и с этими случайностями, равно как и эффектами света и теней, составлять сою картину». Способ его работы был очень индивидуален. Он начинал писать картину с изображения неба или, как он любил говорить, - воздуха. И как бы ни был велик холст, он заканчивал эту часть картины в один сеанс, не отходя от холста иногда по двенадцать часов кряду. Этим достигалось ощущение особого единства цвета, воздушной атмосферы, убедительности и правдивости в ее передаче.

В мастерской художника обычно стояло несколько картин – законченных и только начатых. Но завершенные работы не задерживались долго, на них всегда имелись покупатели. Известность Айвазовского быстро росла. На одной из выставок в Риме он экспонировал несколько своих картин, о которых с восторгом писали итальянские газеты, открывая новое имя русского художника.

Многие его картины, изображающие восходы, закаты, лунные ночи, морские бризы, написаны, кажется, с непринужденной, покоряющей легкостью. Они воспринимаются как музыкальные или стихотворные импровизации. В начале XIX столетия в поэзии и в музыке сложилась традиция публичной импровизации. Ею увлекался Адам Мицкевич, непревзойденным и тончайшим мастером ее был Фредерик Шопен. Айвазовский слышал легкие музыкальные фантазии Глинки. В художественных салонах Петербурга, Москвы, европейских столиц звучали музыкальные и поэтические импровизации. В них привлекала видимая легкость и одновременно таинственность рождения в присутствии зрителей или слушателей законченного произведения. Но за этим стоял высокий профессионализм.

В популярности, разрастающейся славе Айвазовского, быстроте, с которой возникали все новые и новые закаты, восходы, лунные ночи, таилась большая опасность – стать просто модным художником, писать, учитывая лишь невзыскательный вкус публики, ожидавшей того, что для нее привычно, что легко воспринимается и ласкает глаз. В сотнях, а потом и тысячах картин, созданных Айвазовским, конечно, не все равно значимо, не всегда быстрота работы шла на пользу картине. От возможной облегченности и поверхности в творчестве, от излишней доверчивости похвале Айвазовского предупреждал своими советами его петербургский друг и доброжелатель Томилов, когда писал ему о том, что, как детей можно закормить насмерть, так и дарование можно захвалить насмерть. Художник будет продолжать писать, «но не работать, почитая себя гением, а то дарованию его - конец». Испытание славой – самое тяжелое испытание. Если художник выдерживает, преодолевает его, значит, правду, истину в искусстве он ценит выше, чем себя.

Характеристики

Список файлов реферата