11635-1 (696650), страница 2
Текст из файла (страница 2)
- в Органах - понятно.
Да по всяческим столам
Список бесконечный,
В Комитете по делам
Перестройки Вечной "
Еще раз о вечном нашем хныканье по поводу прошлого. Может быть, не стоит вечно плакать по ушедшему, как это делают нынешние лидеры разных партий. Процитирую начало книги шведа Петера Энглунда "Полтава. Рассказ о гибели одной армии": "Развал империи нанес удар по национальной гордости шведов (речь идет о разгроме шведской армии под Полтавой - П.Н.), однако благодаря ему они избавились от этого бремени
Эпоха великодержавия раз и навсегда миновала. В результате экономика стала постепенно выправляться, выросло благосостояние, увеличилась средняя продолжительность жизни. Невольно вспоминается тоже скандинавский (норвежский) рассказ о сгоревшем доме рыбака. Рыбак и его два сына терпели бедствие в море и вдруг увидели огонь на берегу и поплыли на этот огонь. Это оказался их берег. Навстречу бежала жена рыбака и мать детей и, рыдая, произносила: наш дом сгорел. А рыбак: так это он нам указал путь к спасению! Можно ли себе представить, как пронзила их эта мысль и вывела из страшного шока женщину. Урок таких рассказов: надо искать любой полезный выход из сложившегося положения, а не хныкать и не твердить о возрождении. Погибшие миллионы ведь не возродишь.
Многие умные люди тоже так думают - так сказать, по-скандинавски. Б.Васильев, прекрасный писатель-фронтовик, говорит: надо отказаться России от имперских амбиций. Нельзя думать о войне против всего цивилизованного мира.
Тут хочется сказать несколько слов о героическом. Оно хорошо, когда оказывается следствием нравственной нормы, а когда не так, то героическое выступает модификацией трагического. Особенно, если трагическое как бы создается по воле вождя или по диктату большинства. Тогда это отступление от нормы, от естественного хода вещей. В 1945 году в Ялте в присутствии Черчилля и Рузвельта Сталин высказался в том смысле, что не надо преувеличивать его заслуги как полководца, объяснив это вполне афористически, в своем стиле: в России - каждый герой, а не захочет быть героем, сами русские его уничтожат. Таким народом руководить легко. Этому вполне соответствуют слова известной песни: когда страна быть прикажет героем, у нас героем становится любой. Строго говоря, все это ужасно в своей противоестественности.
Когда культура отвлекается от своей природной ориентации в общественных проблемах и подчиняет свой дар временным задачам власти, ее всегда постигает поражение, даже если ее, культуру, представляет гений. Еще раз напомню, как писатель и генерал М.Орлов говорил государственнику Бутурлину о том, что при решении общих политических вопросов надо считаться с мнением простолюдинов. Жаль, что М.Орлова не послушался даже его великий современник Пушкин. По поводу его стихотворения "Клеветникам России" его ближайший друг П.Вяземский (вот он полностью солидарен с Орловым) писал: "Мне так надоели эти географические фанфаронады наши: от Перми до Тавриды и проч. Что же тут хорошего, чем радоваться и чем хвастаться, что мы лежим врастяжку, что у нас от мысли до мысли пять тысяч верст Неужли Пушкин не убедился, что нам с Европою воевать была смерть".
Я не уверен в правоте высказываний современных поэтов о нашем государстве в середине века и в конце его (одна из немногих перемен в эстетической концепции поэтов и лексике их текстов). Е.Евтушенко в стихотворении "Родина" полвека назад писал: "Была ты сказкой о Садко и о цветочке аленьком". Современная поэтесса М.Ватутина ("Родина"): "Уж лучше бы ты больше не рожала, чтоб убивать и строить Храм". Тут напрашивается аналогия с более длительным путем нашего литературного развития. В 20-е годы на поэтическом знамени были написаны слова: "Взвейтесь кострами, синие ночи, мы - пионеры, дети рабочих" (А.Жаров). Даже слова печального содержания несли некую умиротворенность и покой: "Мы теперь уходим понемногу в ту страну, где тишь и благодать" (С.Есенин). Тут все дело в лексической структуре текстов. В конце столетия все чаще звучат иные поэтические формулы: "В этом веке я не умру. Так ли, этак, упрямо, тупо дотащусь, но зато ему своего не оставлю трупа" (В.Корнилов). Можно не признавать безоговорочно такие словарные антитезы, но ведь они были произнесены серьезными поэтами. И источником такой метаморфозы является их отношение к общественной, государственной обстановке. Но даже если ни мы, ни поэты не констатируем какую бы то ни было изменчивость в общественной атмосфере, а наоборот, подчеркиваем общность драматических событий всех времен, все равно эту трагическую окрашенность поэтических текстов детерминировала политика. Иллюстрирую это словами любимого мною поэта А.Ревича: "Предела нет у горестей и бед, в любом столетии все те же боли, обиды и утраты, те же роли палач играет и законовед". Среди большой литературы, подтверждающей подобные обобщения, нельзя не назвать Л.Толстого. Перечитайте "Воскресение" Толстого, опубликованное более ста лет назад. Как много в нем соответствующего нашему времени. Сенатор, рассматривающий апелляцию по приговору Катюши Масловой, не признает "отвлеченной нравственности", офицеры ведут себя плохо от отсутствия "умного и полезного дела", сытые судят бедных, церковь с внешними показушными атрибутами и вообще: "большие взрослые люди не переставали обманывать и мучить себя и друг друга. Люди считали, что священно и важно не это весеннее утро, не эта красота мира божия, данная для блага всех существ, а священно и важно то, что они сами выдумали, чтобы властвовать друг над другом". Культура не гибнет, если гибнет государство. Культура - это "дикорастущее существо", как сказал только что упомянутый А.Ревич. Это вот государство гибнет, если гибнет культура.
Современная журналистика часто обсуждает вопрос о том, в чем причины современных бед: власть ли виновата или, может быть, сам народ. Не удивительны отчаянные предположения культуры. А может быть, народ хуже власти? Она ведь ведет себя, как ей положено: властвует над людьми. А он? Веками позволял измываться над собою, позволял батоги. Каторгу, нищету, военное пекло, голосование за Жириновского, равнодушие друг к другу, мелкую жуликоватость: на крупную пороху не хватает. Иногда восставал, но теперь идеологи власти говорят: не надо революций, и народ с этим покорно соглашается.
Иногда смотришь с позиций науки и культуры на происходящее, особенно на социальную жизнь своих сограждан, и отчаяние охватывает. В.Писигин в книге "Две дороги", рассказав о Франции и России, обращается накануне 200-летнего юбилея Пушкина к русскому гению: какой пышный двухсотлетний юбилей ждет Вас, Александр Сергеевич! Но какое нам с Вами дело до этого, если в сорока метрах от Вашей могилы живет учительница, тридцать шесть лет преподающая Ваш и наш язык, Вашу и нашу литературу и почти не гнущимися пальцами сжигает школьные учебники, чтобы протопить свою избушку (ведь леса нет в России), чтобы не околеть от холода, да и от голода. Так хочется спросить: зачем наука и культура, зачем были Лобачевский и Менделеев, Горький и Шолохов, если за двести лет после радищевской книги "Путешествие из Петербурга в Москву" ничего не изменилось в положении крестьян, живущих вдоль дороги между двумя знаменитыми городами? (Да и рядом не лучше. В декабре 1998 года умер во время голодовки учитель в Ульяновске).
Сколько развелось дилетантов, обслуживающих антитеррористические идеи власти. Т.Мамаладзе, ругая декабристов и народовольцев, ссылается на профессора Ю.Антоняна, автора нескольких сочинений о терроризме. Тот уверяет читателя, что государственному терроризму всегда предшествует индивидуальный терроризм. Но это ложь. Декабризму предшествовали военные поселения, организованные генералом Аракчеевым. Там женщина, прежде чем родить, должна была докладывать коменданту, а хозяйка куриц сообщать тому же коменданту о количестве снесенных яиц. А кроме того, декабристов вполне воодушевлял тот факт, что Александр I участвовал в заговоре и убийстве своего отца Павла. Вот эти формы терроризма, несомненно, государственного, и предшествовали восстанию на Сенатской площади. В решении этих проблем есть и вина культуры. Она не сразу увидела злодейские черты Петра I и Екатерины II. Напомню, что Петр I приказал убить своего сына и казнил свою юную любовницу Анну, помиловав конюха Ивана, отца будущих придворных злодеев Алексея и Григория Орловых.
Словом, как писал в свое время юноша-десятиклассник Киселев в стихотворении, опубликованном в "Новом мире": "За долгую историю России ни одного хорошего царя". Как напали на юношу тогда взрослые дяди, в том числе маститые литературоведы: у нас был Петр Первый, недаром же ему поставил гениальный фальконетов памятник. Между тем, юный поэт просто следовал точке зрения почти своего сверстника - студента Н.Добролюбова, ставшего знаменитым литературным критиком (которого, кстати, благоговейно цитировали семьдесят лет указанные литературоведы). Приятель-сокурсник Шимановский упрекнул Добролюбова, сказавшего о новом царе, который пришел на престол в 1855 году: "И будет Русь страдать при сыне бестолковом, как тридцать лет страдала при отце". Зачем же ты так говоришь, сетовал Шимановский, ведь, по слухам, новый царь хоть и пьяница, да хороший человек. Ответ Добролюбова был гениален: "Дело тут не в человеке, а в царе". И верно, этот царь, хоть и был позднее назван "царем-освободителем", оказался прародителем народовольческого террора, став его жертвой. Нельзя освобождать крестьян от крепостного права, не дав им землю. Свободный, но голодный мужик страшен, и у него всегда найдутся соответствующие идеологи. Жаль, что среди нынешних политиков немногие помнят это.
Вера Засулич через несколько лет после своего жестокого поступка прокляла терроризм, заявив, что он спровоцирован самодержавием.
Я бы с радостью увидел вместо памятника недоброму Юрию Долгорукому, мифическому основателю Москвы, иной памятник. Мужичок с бородкой с топором в руке сидит на древесном пне или стоит возле своей хижины. Он построил в лесу на берегу реки свой дом, вскоре к нему присоединился другой мужик, и так постепенно зарождалось великое поселение, названное впоследствии Москвой. И надпись на постаменте: "Неизвестному русскому мужику, основателю Москвы". И какая же была бы сопричастность моих современников деянию этого безвестного русича. И волновались бы люди, как волнуются у могилы неизвестного солдата, а не проходили бы равнодушно мимо сидящего на кобыле (или мерине) властителя. Напомню, что в центре Хельсинки стоит памятник трем безвестным кузнецам.
Отношение государства к культуре представляется каким-то однобоким и без достаточного почтения к ней. Говорят: надо помочь культуре, но надо бы государству обращаться к культуре как высшей инстанции за советами. Это было бы наивысшей помощью культуре. Теперь модно иронизировать по поводу ленинских идей и суждений. Однако неплохо было бы учесть один из уроков ленинского обращения к культуре. Доказывая в своей книге "Развитие капитализма в России" свою материалистическую концепцию исторического движения нашего государства, он приводит много экономических материалов и документов. А затем, как бы исчерпав научную аргументацию, в которую могут не поверить, он заключает: а вы почитайте Глеба Успенского и Мамина-Сибиряка - их сочинения лучше документов подтверждают правильность научной теории. Замечу, что он обращается к опыту народника Г.Успенского, а ведь народническую идеологию русский марксист не принимал. А художественное свидетельство он принимал как самое достоверное из всех.
В проблеме "культура и власть" эти слагаемые не всегда находятся в только что обозначенном соотношении: негативные последствия для развития культуры и общественной морали находятся в самой культуре. Разумеется, наибольшую опасность представляет здесь не собственно культура, а то, что находится в обертке культуры, хотя, так сказать, по жанровым особенностям это именно культура. Но сначала два примера из полукультуры. 6 июня 1999 года, в день рождения Пушкина - 200 лет - Е.Киселев в "Итогах" говорит: главное радостное событие недели - победа российских футболистов над французскими (а ведь, может, и правда для власть имущих и, боюсь предположить, для большой части общества). В том же году тот же Киселев, беседуя с Н.Михалковым и С.Кириенко о перспективах развития России и месте Европы в этих перспективах, слышит категорическое заявление Н.Михалкова о том, что Пушкин, думая о будущем своей страны, не связывал его с европейским опытом. Ни Кириенко, ни Киселев не задали режиссеру простой вопрос: как же быть с заявлением Пушкина о том, что горе стране, живущей вне европейской системы?
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
