Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

Но на какие же критерии можно опираться, исследуя это языковое тело?

Казалось бы, отказ рассматривать текст как атомарное целостное завершенное образование очень четко проявил себя в теории интертекстуальности и понятии интертекста. И все же в интертекстуальных исследованиях логика прежняя, привычная: за внешними, формальными различиями увидеть общее.

Р. Барт, обосновывая методику текстового анализа с помощью «кодов» и «голосов», как будто очень близок к теме бессубъектного дискурса, когда он представляет текст — чтение как «подвижную специфичность, оформляющуюся и складывающуюся из всей совокупности текстов, языков и систем и возобновляющуюся в каждом новом тексте». Но его подход основан на выявлении коннотаций, т. е. поиске скрытых смыслов, и нужно совлечь словесное одеяние с кубиков смысла, чтобы увидеть то, что находится внутри: «уже-виденное, уже-читанное».

А.А. Жолковский, выделяя различные модели интертекста, пишет о том, что «развертыванию и обращению подвергаются не столько конкретные тексты предшественников, сколько целые схемы мышления, системы приемов, текстуальные навыки, принятые в предыдущих литературных школах». Следовательно, здесь по-прежнему представлена «эпистема» глубинного и поверхностного движения от внешнего к «сути», к внутреннему. Между тем специфика бессубъектного дискурса, как предполагается, состоит в том, что он именно весь существует как пространство внешнего, явленного означающего, в котором если что-то и «спрятано», то «сознание» самого языка. И группировка высказываний должна осуществляться исходя из режима их повторяющейся материальности.

Б.М. Гаспаров в уже упомянутой монографии, посвященной лингвистике языкового существования, по существу, применил представления о бессубъектном дискурсе к описанию дискурса субъектного. Представление о том, что «целью языкового описания является переход от множества конкретно наблюдаемых в речи выражений к отвлеченной схеме, следуя которой, как по канве, мы могли бы построить все эти выражения упорядоченным образом», отвергается Б.М. Гаспаровым как непродуктивное. Вместо этого язык предстает «как гигантский мнемонический конгломерат, не имеющий единого строения, неопределенный по своим очертаниям, которые к тому же находятся в состоянии постоянного движения и изменения». Это очень близко к тому, как мыслится бессубъектный дискурс. И в качестве единицы языкового существования избираются хранящиеся в памяти действительно произнесенные коммуникативные фрагменты («монады языкового опыта»), которые, накладываясь друг на друга, подвергаясь операциям контаминирования, амальгамирования, позволяют говорящему осуществлять гибкую изменчивую стратегию языкового поведения. Итак, по существу, Б.М. Гаспаров действительно применил представления о бессубъектном дискурсе для описания дискурса субъектного. При этом вопрос остается прежним: как человек пользуется языком (а не человек во власти языка), как он порождает высказывания и как связывает их между собой?

Может быть, использовать предложенные Б.М. Гаспаровым операции для представления и бессубъектного дискурса? Для этого полезно сравнить их с тем, что предлагалось и использовалось М. Фуко в его собственной исследовательской практике.

Для Фуко вопрос о тождестве высказывания, начинаясь как вопрос буквального материального тождества (одна и та же фраза, произнесенная разными людьми в разных обстоятельствах, конституирует одно высказывание), переходит в вопрос о разделении высказываний и дискурсов исходя из единства применения: «...можно предположить, что во всех обществах весьма регулярно существует разноуровневость дискурсов: есть дискурсы, которые «говорятся» и которыми обмениваются изо дня в день, дискурсы, которые исчезают вместе с тем актом, в котором они были высказаны; и есть дискурсы, которые лежат в основе некоторого числа новых актов речи, их подхватывающих, трансформирующих или о них говорящих, — словом, есть также дискурсы, которые — по ту сторону их формулирования — бесконечно сказываются, являются уже сказанными и должны быть еще сказаны». Отсюда по отношению к одним высказываниям и дискурсам (таковы, например, религиозные, юридические тексты) основой группировки становится комментарий, по отношению к другим — автор (не как говорящий индивид, который произнес или написал текст, но как центр связности, прежде всего литературных дискурсов), в третьих — так называемый «принцип дисциплины», представленный прежде всего в научном дискурсе; суть принципа дисциплины состоит в «постоянной реактуализации правил».

Так поле дискурса начинает «прореживаться», распадаться на отдельные дискурсивные серии. К этому надо добавить группировки, основанные на «прореживании говорящих субъектов» (например, в случае ритуала, тех же религиозных, юридических текстов, особым образом — в случае, например, рапсодов, еще иначе — в формах социального присвоения дискурса). Рассеяние дискурса и вместе с тем «сбивание» в группировки и серии происходит также благодаря внешним запретам («...говорить можно не все, говорить можно не обо всем, говорить можно не всем и не при любых обстоятельствах») и исключениям. Возникает совершенно грандиозная картина «дискурсивной вселенной», содержащей разнообразные дискурсивные сообщества, серии и группировки, звук и материальность «грандиозного, нескончаемого и необузданного бурления» бессубъектного дискурса, который, однако, обладает вполне очевидной реальностью.

Так понятый дискурс и должен, на наш взгляд, стать предметом лингвистики дискурса в отличие от лингвистики текста. Это новый объект для лингвистики, и очевидно, что еще только предстоит определить способы его изучения. Исследуемый не как вставка между «думать» и «говорить», а как единственная языковая реальность, бессубъектный дискурс ждет от языковедов вскрытия закономерностей своего бытия.

1.2 Дискурс-анализ на современном этапе

Хотя историю междисциплинарного исследования дискурса Т.А. ван Дейк (1989: 113-114) предлагает вести от античных трактатов по риторике и поэтике, современная «биография» дискурс-анализа начинается с середины 60-х гг. Тем не менее, до этого времени некоторые направления, школы и отдельные учёные, обращаясь к проблемам дискурса, готовили почву для возникновения и распространения новой парадигмы.

Самим термином «дискурс-анализ» мы обязаны Зеллигу Харрису, который таким образом назвал «метод анализа связанной речи», предназначенный «для расширения дескриптивной лингвистики за пределы одного предложения в данный момент времени и для соотнесения культуры и языка» (Harris 1952: 1-2).

Большое влияние на дискурс-анализ с 60-х гг. оказывала социолингвистика, уделявшая значительное внимание явлениям лингвистической вариативности, обусловленной социальными факторами (класс, пол, этнический тип и т.п.). Под влиянием работ Сюзан Эрвин-Трипп (1975) и Уильяма Лабова (1975; Labov 1972a; 1972b; 1973; 1977; Белл 1980; ср.: Карасик 1992; Мечковская 1996; Lincoln 1989 и др.) анализ функционирования и вариативности языка в реальной жизни привёл к изучению разных типов дискурса, например, общения родителя и ребёнка, врача и пациента, судебного заседания и т.п.

Следующим направлением, крайне важным для становления дискурс-анализа, были работы по аналитической философии, сложившиеся позже в теорию речевых актов Джона Остина (1986; Austin 1962) и Джона Роджерса Сёрля (1986; Searle 1969; 1992; Searle e.a. 1980; ср.: Sadock 1974; Cole, Morgan 1975; Wunderlich 1976; Lanigan 1977; Bach, Harnish 1979; Evans 1985; Verschueren 1980; 1987; Wierzbicka 1991; Nuyts 1993; Geis 1995), а также «логику речевого общения» Герберта Пола Грайса (1985; Grice 1971; 1975; 1978; 1981) и «риторическую прагматику» Джеффри Лича (Leech 1980; 1983). Они создали концептуальную структуру прагматической теории языка, соотносящей языковые объекты с социальными действиями, причём проблематика речевых актов наряду с понятиями референции, пресуппозиции, импликатуры на долгое время стала неотъемлемой частью прагматики языка. Психолингвистика, когнитивная психология и искусственный интеллект, переориентировавшиеся в 70-е гг. с генеративных моделей на обработку текста (discourse processing), стали ещё одним источником идей для дискурс-анализа. Возник интерес к процессам восприятия, запоминания, репрезентации, хранения в памяти и воспроизведения текстовой информации. Моделирование знаний в системах искусственного интеллекта предоставило формальный аппарат для анализа контекстуальной информации, участвующей в интерпретации дискурса в виде фреймов и сценариев. Любопытную роль в развитии этого направления сыграло создание в Йельском университете так называемой «Goldwater machine», успешно имитировавшей идеологически обусловленное речевое поведение известного политического деятеля, претендента на президентский пост Барри Голдуотера.

Наконец, сама лингвистика уже вышла за рамки предложения: грамматика и лингвистика текста (text grammar, text linguistics), представленные работами Тойна ван Дейка (1978; 1989; van Dijk 1977; 1980; 1981; 1985), Вольфганга Дресслера (1978; Dressler 1978), Роберта де Богранда (Beaugrande 1980), Зигфрида Шмидта (1978; Schmidt 1978) и других (см.: Breuer 1974; Kalverkämper 1981; Fritz 1982), стали ещё одним мощным источником развития интегральной теории дискурса.

Нормальная повседневная человеческая речь, а не языковая способность в понимании Н.Хомского стала предметом исследования на пути к познанию когнитивных процессов. Дискурс в этом направлении рассматривается как социальная деятельность в условиях реального мира, но не как абстрактно-теоретический конструкт или продукт лабораторного эксперимента. Ниже приводятся психологически релевантные особенности дискурс-анализа, выдвигающие его на роль методологического инструмента новой парадигмы (см.: Edwards, Potter 1992: 28-29; Potter, Wetherell 1995):

1. Дискурс-анализ исследует устные и письменные формы речевой коммуникации в естественных условиях «реального мира». Языковым материалом служат письменные тексты и выполненные в соответствии с принятыми нормами и правилами транскрипты устных дискурсов, включая интервью с информантами. Этим дискурс-анализ отличается от работ в русле теории речевых актов и формальной прагматики, а также от большинства исследований в рамках экспериментальной психологии и социологии, обращающихся к текстовому материалу. К тому же дискурс-анализ предполагает охват более широкого круга теоретических вопросов и самого языкового материала по сравнению с конверсационным анализом.

2. Дискурс-анализ самым тщательным образом исследует предметно-содержательную сторону языковой коммуникации, уделяя, пожалуй, больше внимания её социальной организации, чем формально лингвистической. Этим он качественно отличается от лингвистики текста или анализа диалога, как правило, ориентированных на выработку слабо учитывающих содержание схем (например, описывающих формальную связность текста или диалога).

3. Дискурс-анализ идейно держится «на трёх китах» – трёх важнейших категориях: действие, (по)строение (construction) и вариативность. Когда люди что-нибудь говорят или пишут, они тем самым совершают социальные действия. Конкретные свойства этих социальных действий определяются тем, как устный дискурс или письменный текст построены, с помощью каких именно лингвистических ресурсов, отобранных говорящим или пишущим из всего многообразия языковых средств, функциональных стилей, риторических приёмов и т.п. С одной стороны, весьма интересен сам процесс построения дискурса. С другой стороны, поскольку устный дискурс или письменный текст вплетены в живую ткань социальной деятельности и межличностного взаимодействия, их вариативность воплощает особенности различных социально-деятельностных контекстов и намерений авторов.

4. Одной из центральных характеристик дискурс-анализа является интерес к риторическим, аргументативным структурам в любых типах текста и жанрах речи: от политических дебатов до бытовых разговоров. Главной целью риторического анализа в данной парадигме становится стремление понять, как для того, чтобы раскрыть природу и коммуникативное предназначение какой-либо одной дискурсивной версии событий или положения дел, нам приходится иметь дело с реальными и/или гипотетическими конкурирующими положениями дел и версиями социальных миров, эксплицитно или имплицитно доказывать несостоятельность альтернативных вариантов и правомочность своего собственного (см.: Баранов, Сергеев 1988b; Billig 1987; van Eemeren, Grootendorst 1992; Myerson 1994).

5. Наконец, дискурс-анализ всё более явно приобретает когнитивную направленность, стремление посредством изучения речи решать вопросы о соотношении и взаимодействии внешнего и внутреннего миров человека, бытия и мышления, индивидуального и социального. Кстати, это уже проявилось в пересмотре целого ряда базовых психологических категорий: установка, восприятие, память, обучение, аффект и эмоции. Дискурс-анализ с особым интересом изучает такие когнитивные феномены, как знания, верования и представления, факт, истина и ошибка, мнение и оценка, процессы решения проблем, логического мышления, аргументации (см.: Crimmins 1992; Donohew e.a. 1988; Bicchieri, Dalla Chiara 1992; Schank, Langer 1994; Sperber, Wilson 1995 и др.).

Глава 2. Юридический дискурс

2.1 Проблема изучения юридического дискурса в современной лингвистике

В современной науке дискурс понимается как сложное явление, состоящее из участников коммуникации, ситуации общения и самого текста. Другими словами, дискурс - это абстрактное инвариантное описание структурно-семантических признаков, реализуемых в конкретных текстах. Идеалом, к которому следует стремиться в процессе коммуникации, является максимально возможное соответствие между дискурсом как абстрактной системой правил и дискурсом (или текстом) как конкретным вербальным воплощением данных правил. В свете теории речевой деятельности различаются два аспекта — создание, или порождение дискурса (обдумывание, планирование, говорение, оформление в письменном виде) и понимание дискурса (слушание;, восприятие письменного текста, анализ, интерпретация).

Под дискурсом понимается особое использование языка, в данном случае русского, для выражения особой ментальности, а также особой идеологии. Это вызывает активизацию некоторых параметров языка и, в конечном счете, требует особой грамматики и особых правил лексики. Весь этот языковой материал также можно назвать дискурсом. Примером дискурса может служить и сумма высказываний какого-либо персонажа художественного произведения, который выступает в этом случае как модель реальной языковой личности. В нашей работе рассматривается юридический дискурс, реализацией которого служит весь комплекс текстов права русского языка. Как известно, право - это «совокупность устанавливаемых и охраняемых государственной властью норм и правил, регулирующих отношения людей в обществе, а также наука, изучающая эти нормы» (Ожегов, Шведова 1995, 566).

Важной составляющей дискурса является категория участников общения, так как именно они являются создателями текста. Выделяются личностный и институциональный разновидности дискурса. Участники личностного дискурса проявляют качества своей языковой личности посредством художественного дискурса. Юридический дискурс наряду с политическим, экономическим, феминистским и другими дискурсами является разновидностью институционального дискурса. Реализация разных типов дискурса происходит в коммуникативных ситуациях в различных сферах человеческой деятельности. В последние годы были получены некоторые интересные результаты в исследовании возможных ментальных миров, составляющих семантическую основу разных типов дискурсов. Был введен ряд соответствующих терминов, например, дискурс на каком-либо языке, в частности, английский дискурс, мужской/женский дискурс, вежливый дискурс, аргументативный дискурс, художественный дискурс, лирический дискурс и т.п. Таким образом, все вербальное и невербальное поведение человека организовано через репертуар различных видов дискурса.

Характеристики

Список файлов курсовой работы