58999 (672900), страница 5
Текст из файла (страница 5)
Поэзия сборника «Болака»,- пишет профессор Шукумар Шеен, известный историк бенгальской литературы,- воистину грандиозна, это стихи величайшего масштаба, доступного для лирики. Мы ничего подобного не видели ранее, даже в величественной «Урваши». Книга получила название по стихотворению, написанному в Кашмире, где автор, наблюдая однажды вечером «извилистое течение реки Джелам, сверкающее в сумерках как ятаган», внезапно был возвращён из задумчивости «кратким, как молния звуком, проносящимся сквозь пустое пространство». Он смотрит вверх и видит стаю журавлей, или лебедей, или диких уток – бенгальское слово многозначно,- летящих неизвестно куда. Этот полёт символизирует для него скрытое движение в неподвижных вещах, стремление духа времени, непрекращающийся поиск жизни и души, вечный крик в сердце вселенной: «Не сюда, не сюда, но дальше, дальше!»
Эхо этого крика отдаётся во всех стихотворениях сборника, каждое из которых – гимн бесконечному чуду движения, состоянию постоянного изменения, обновления и совершенствования, каков бы ни был предмет, к которому поэт обращался: Шах Джахан, строитель Тадж-Махала, или возлюбленный ангел поэта, его покойная невестка Кадамбори.
Вскоре после завершения работы над «Фальгуни» в марте 1915 года Тагор впервые встретился с Ганди, который завершил свою деятельность в Южной Африке и вернулся на родину, но ещё не решил, чем он будет заниматься и даже где поселился.
Ганди пробыл в Шантиникетоне не больше недели. В то время он не был ещё Махатмой, одно имя которого заворожило людей в последующие годы. Но, тем не менее, он произвёл неизгладимое впечатление на обитателей Шантиникетона.
Шесть дней, проведённые Ганди в Шантиникетоне, заложили основные дружбы между двумя титанами современной Индии. Но эти же дни полностью выявили контраст между их индивидуальностями, между их столь разными мировоззрениями. Контраст столь явный и столь непреодолимый, что поклонники того и другого видели только его. Но под различием скрывалось глубокое и сокровенное родство, ощутимое лишь для них самих да ещё для нескольких друзей, отличавшихся такой же повышенной восприимчивостью, как Эндрюс и Джавахарлал Неру.
Прежде чем Ганди покинул Шантиникетон, он отметил один недостаток и откровенно сказал о нём Тагору. В столовой ашрама особые места отведены для мальчиков из касты брахманов. Тагор, не жалевший сарказма в обличении кастовой системы, последовал ей в своём собственном святилище. И это поразило Ганди. Впоследствии Тагор отменил подобную практику, и ныне она нетерпима в Шантиникетоне.
Эти маленькие эпизоды позволяют увидеть главные черты в различии двух замечательных людей современной Индии. Один был подвижником, мечтавшим политику сделать святой, другой – поэтом, стремившимся сделать святость прекрасной.
Британский губернатор Бенгалии лорд Кармайкл, который в начале 1914 года в торжественной обстановке вручил поэту диплом о присуждении Нобелевской премии и модель от имени Шведской академии, посетил Шантиникетон 20 марта, через девять дней после отъезда Ганди. Завоевав признание за границей, Тагор обрёл респектабельность и в глазах британской администрации Индии. Ушли в прошлое дни, когда правительственных чиновников предостерегали, чтобы они не посылали своих детей в школу поэта. Теперь высочайший представитель британских властей в Бенгалии явился, чтобы засвидетельствовать своё почтение. Тагор устроил для высокопоставленного гостя соответствующий приём.
Тагор не был равнодушен к публичной критике и в этом отношении отличался от Ганди или ирландского его современника Бернарда Шоу. Герои его произведений обличают тщётность людской славы, гордо противостоят общественному мнению, но сам он, случалось, бывал глубоко задет несправедливой критикой, а критика по большей части была к нему не просто несправедлива, но и враждебна.
Тагор разрывался между любовью к своему дому и соблазнами мира. После сладких плодов заграничной славы родная пища могла показаться пресной. Во всяком случае, 3 мая 1916 года он отплыл в Японию в сопровождении Эндрюса, Пирсона и молодого индийского художника Мукула Дея. Поэт путешествовал на японском судне, и на него произвели большое впечатление дисциплина, выучка и дружелюбие капитана и команды.
В Рангуне путешественники остановились на два дня. Тагор писал о женщинах Бирма: «Они как цветы, распустившиеся повсюду на ветвях и на земле. Кроме них, глаз ничего не видит».
29 мая путешественники прибыли в Кобе, где поэту устроили очень тёплую встречу. Тагор провёл в Японии чуть больше трёх месяцев, посетил несколько городов, но большую часть времени провёл в Хаконе, откуда время от времени совершал поездки в Токио, где читал лекции в университете Кейо-Гиджику. Его привлекали многие стороны японской жизни. В народе ему в особенности нравились дух дисциплины, сила тела и ума, сдержанность в выражении чувств, глубокая любовь к красоте.
Японцы приглашали Тагора с подлинным энтузиазмом – ведь для них он представлял образ поэта-мудреца из земли Будды. Но их воодушевление заметно поостыло, когда в своих лекциях он начал упрекать их в том, что они подражают не гуманистическим ценностям западной цивилизации, а её жажде власти, её слепому преклонению перед государственной машиной, действующей от имени нации.
В сентябре 1916 года Тагор отбыл в Соединённые Штаты и 18 сентября прибыл в Сиэтл. В этот второй приезд в США Рабиндранату предстояло выступить с лекциями по всей стране. Теперь он стал знаменитостью, и поездка сопровождалось широкой рекламой.
Но не обошлось без критических замечаний. Газеты писали о нём как о «поэте, который выглядит как настоящий поэт». Некоторые журналисты задавались вопросом: может ли поэт, который выглядит как настоящий поэт, быть на самом деле настоящим? Его обвиняли в том, что, обличая американский «материализм», он тем временем добывал деньги для своей школы. Его прямолинейные выступления против милитаризма и национализма вызвали яростные атаки американской прессы. Напряжённый график лекционного турне и бурный ритм американской жизни сказывались на здоровье Рабиндраната, нарушали его душевное равновесие.
«Я теперь, как лев в цирке, утратил свою свободу,- писал он одной из своих знакомых. – Я живу в мире, где пространство и время сведены к минимуму. Но я всё же стараюсь выглядеть повеселее и плясать под музыку ваших американских долларов». Хоть это и писалось в шутку, но самообвинение, что он пляшет под музыку долларов, не могло не ранить его чувствительную душу. Он давал выход раздражению, обличая тёмные стороны американской жизни,- и слова его тут же подхватывались журналистами.
Но в целом турне оказалось «удивительно успешным». Ч. Ф. Эндрюс свидетельствовал, что «Тагор во многом был доволен своей поездкой и считал её удачной». Тем не менее, беспокойство поэта все возрастало, и он решил немедленно вернуться домой. Контракт был расторгнут, и в январе 1917 года Тагор отбыл на родину через Японию. Вернувшись в Индию в марте 1917 года, он увидел лицо уже не агрессивного национализма, а национализма жалкого, попираемого. Наиболее громко в защиту Индии прозвучал тогда голос храброй англичанки Энни Безант (английская теософка), выступившей за введение национального управления. По приказу мадрасской колониальной администрации её бросили в тюрьму. Тагор восхищался ею и выступил с публичным протестом против её ареста. Так Рабиндранат вновь оказался на арене политической борьбы, грозный размах которой уже не ограничивался только Бенгалией. Теперь поэт стал слишком крупной фигурой, чтобы оставаться в стороне от бурь эпохи, он, как всегда, не мог молчать при виде страданий своего народа. В конце года, когда Индийский национальный конгресс собрался на ежегодный съезд в Калькутте, он прочёл на открытии стихотворение под названием «Молитва Индии». Делегаты наградили его бурной овацией.
Политическая ситуация в стране всё больше выходила из-под контроля властей. Горящая энтузиазмом бенгальская молодёжь не могла найти легальных путей общественной борьбы и уходила в подпольную деятельность и терроризм. Британское правительство, уверенное теперь в победе, благодаря вступлению Соединённых штатов в войну, жестоко расправлялось с оппозицией. Насилие хотели победить ещё большим насилием, ненависть ещё большей ненавистью.
Тагор самоотреченно отдавался общественным делам, и каждое стоило серьёзного эмоционального напряжения. К этому напряжению добавлялось и беспокойство, вызванное серьёзным заболеванием его старшей и самой любимой дочери Белы, умершей в мае того же года.
Победа в Европейской войне утвердила англичан в сознании своей моральной непогрешимости и вере в незыблемость Британской империи. Охваченные гордостью власти ответили на волнения в Индии пресловутым Актом Роулетта, узаконившим чрезвычайные репрессивные меры, введённые правительством во время войны.
2.7. Меж двух миров
Отчасти обольщённый приглашениями Муссолини, отчасти заинтересовавшись его личностью, Тагор в сопровождении сына и невестки 15 мая 1926 года отправился морем в Неаполь. Как он сам сказал об этой поездке, «для меня это возможность узнать всё самому, вместо того чтобы критиковать издалека».
Тагор с сопровождающими специальным поездом отбыл в Рим.
7 июля римский губернатор устроил в столице публичный приём, на котором приветствовал поэта от имени Вечного города. На следующий день Тагор прочитал свою первую публичную лекцию «Значение искусства», на которой присутствовал Муссолини. Он был также принят королём Виктором-Эммануилом III и побывал на спектакле по своей пьесе «Читрангода», игравшемся на итальянском языке. Но самое сильное впечатление произвела на него встреча с философом Бенедетто Кроче, который в то время фактически находился под домашним арестом в Неаполе. Общие друзья взяли на себя смелость тайно привезти его в Рим, где 15 июня состоялась эта встреча. В тот же день Тагор поехал во Флоренцию, где Общество Леонардо да Винчи организовало публичный приём в его честь.
Совершая свою поездку по Италии, обставленную почти королевскими почестями, он не представлял себе, что подтасованные и искажённые варианты его речей и интервью занимали первые полосы итальянской прессы в поддержку фашистского режима. Только приехав на отдых в Швейцарию (откуда Ромен Роллан прислал ему настоятельное приглашение), он узнал от Роллана, как его визит использовала итальянская пропаганда, в своих собственных интересах искажая его слова. Он встретился также с Жоржем Дюамелем, Дж. Д. Фрезером, Форелем, Бове, с другими деятелями науки и искусства, и все они поддержали Ромена Роллана. Тагор был потрясён, он никак не мог совместить эти известия с тем, что сам совсем недавно видел «своими глазами». Он никогда не доверял чужим мнениям, но в данном случае убедился, что его собственные впечатления основаны лишь на том, что ему показывали, у него не было возможности самому проверять факты. Свою обеспокоенность поэт выразил в письме к Элмнерсту, закончив его словами: «Если в Вашем распоряжении есть самолёт, не могли бы Вы позволить мне нанять его? Я хочу сейчас же улететь в Утарайян (название его дома в Шантиникетоне), потому что июльские дождевые облака уже собрались над нашим ашрамом, и они спрашивают, куда девался поэт, который должен был встретить их своими благодарными песнями в обмен на музыку дождя».
Казалось, вот наконец-то настало время для уединения и покоя в Шантиникетоне, к которому он так страстно стремился. В очаровательном стихотворении из «Пуроби» под названием «Аша» («Надежда») он выразил своё томительное желание найти пристанище в уединённом уголке земли, где бы не было «ни богатства, ни почестей, только немного любви». Однако когда одна сторона его гения расцвела «под сенью часов безделья», другая постоянно вела его на «мучительно выстроенные башни благотворительных деяний». Покой и слава редко уживаются друг с другом.
Лето он провёл в уютном горном местечке Шиллонг в Ассаме, где начал писать свой знаменитый роман «Тин пуруш» («Три поколения»). Он намеревался создать широкомасштабное произведение, что видно из названия, и начал его великолепно, в лучших традициях повествовательной прозы. Поэт, рассказчик и знаток психологии общества объединили свои усилия и достигали такого гармоничного мастерства, что некоторые критики назвали этот роман «лучшим из всех романов, написанных Тагором». Однако Рабиндранат не был ни Толстым, ни Бальзаком, он не мог слишком долго находиться в мире своих же героев. Поэт, певец и просветитель поочерёдно брали верх в его внутреннем мире. Поэтому вместо задуманной саги-трилогии он написал историю только одного поколения и отказался от своей затеи. Роман появился в печати два года спустя под изменённым названием «Джогаджог» («В тенетах жизни»).
Получив приглашение прочитать лекции в оксфордском университете, Рабиндранат вновь собрался за границу, однако от путешествия пришлось отказаться из-за болезни, внезапно проявившейся по прибытии в Мандрас. После недельного отдыха в Адьяре, где он был гостем Энни Безант, проведя ещё несколько дней в мягком климате Кунура, он отплыл на Цейлон в надежде поправить там своё здоровье и всё-таки отправиться оттуда в Англию.
Он провёл десять дней в Коломбо, но, поскольку улучшения здоровья не последовало, он оставил всякую надежду на поездку в Англию и вернулся на материк. Три недели он отдыхал в Бангалоре в гостях у своего старого друга, философа сэра Браджендраната. Стоило ему отказаться от поездки, как беспокойство и раздражение покинуло его. Вернулось давно забытое равновесие, а вместе с ним и творческое вдохновение.
На склоне лет поэт вновь переживал в воображении свою романтическую юность. Его молодые современники, очарованные его романом «Последняя поэма», умоляли его издать антологию своих любовных стихов и поместить в неё новые сочинения. Этого предложения оказалось достаточно, чтобы тлеющие угли вновь вспыхнули. Как он сам замечал с иронией, он уподобился автомобильному двигателю, который заводится с пол-оборота. Поэтому вместо составления антологии он написал целую книгу совершенно новых стихов, в основном о любви,- «Мохуа». Поэт всю свою жизнь был влюблен в любовь, в любовь обличенную.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
