58999 (672900), страница 4
Текст из файла (страница 4)
В октябре1912 года в сопровождении сына и невестки Рабиндранат отплыл в Соединённые Штаты. Ротхиндронат ранее закончил университет штата Иллинойс и теперь уговорил отца провести несколько месяцев в тиши в городе Урбане, надеясь воспользоваться этой возможностью, чтобы защитить свою диссертацию. Неподалёку от колледжа они сняли дом, где семья разместилась на зиму. Там Тагор впервые начал писать серьезную прозу по-английски, это были лекции, прочитанные впоследствии в Гарвардском университете и опубликованные под названием «Шадхона» («Понимание Жизни»).
В ноябре 1912 года, когда Тагор находился в Иллинойсе, в Лондоне вышла в свет первое издание «Гитанджали».
Конечно, критиков, которые «откажутся подпасть под очарование индийского поэта», нашлось немало. Один из них написал в лондонском журнале «Нью эйдж»: «Любой из нас мог бы написать сколько угодно подобных текстов. Но некого не удалось бы заставить поверить, что это хороший английский язык, хорошая поэзия, хорошая философия и хорошее руководство к жизни». Некоторые утверждали, что, мол, «англичане весьма преуспели в окультуривании индийцев, раз индийцы могут теперь так хорошо писать по-английски».
Тем не менее, общий приём «Гитанджали» английской прессой отличался удивительной благожелательностью, что не могло не польстить автору. Тем не менее, в издании справочника «Кто есть кто», вышедшем в декабре 1913 года, то есть уже после присуждения Нобелевской премии нет имени Тагора, а в четырнадцатом томе «Кембриджской истории английской литературы», который вышел в 1916 году нет даже упоминания о нём в статье об англо-индийской литературе. Учитывая, как неохотно признавали Тагора даже его соотечественники странным покажется не то, что некоторые литературные критики на западе игнорировали его или недооценивали, а то, что столь многие сразу же распознали его назначение и воздали ему столь щедрую похвалу.
Во всяком случае, после публикации «Гитанджали» имя Тагора стало предметом многих толков в английской прессе, и слава его пересекла Атлантику. Хотя средний американец вряд ли подозревал о его пребывании в Урбане, поэт начал получать приглашения из академических и других кругов, и Гарриэт Монро напечатала шесть стихотворений из «Гитанджали» в декабрьском выпуске чикагского журнала «Поэтри» - это была, вероятно, его первая публикация в американской периодике. Затем последовало приглашение из Чикагского университета выступить с лекциями.
В январе 1913 года Рабиндранат приехал в Чикаго. Он прочёл лекции «Идеалы древней цивилизации Индии» и «Проблема зла». Затем он отправился в Рочестер на конгресс общества «Религиозные либералы», где выступил на тему о расовых конфликтах. Здесь он встретился с немецким философом Рудольфом Эйкеном, приехавшим на конгресс из Германии, горячим почитателем «Гитанджали». Из Рочестера Тагор поехал в Бостон, где прочёл цикл лекций об идеалах Древней Индии, впоследствии опубликованных под названием «Шадхона».
Посетив ещё раз Нью-Йорк и Урбану, Тагор отплыл в Англию и 14 апреля прибыл в Лондон. Там он присутствовал на постановке своей пьесы «Почта» в ирландском театре. Выступая перед большими аудиториями, он вошёл во вкус и принял приглашение прочесть шесть лекций в Кекстоне-холле, но волнения последних шести месяцев привели к тому, что поэту пришлось лечь в одну из лондонских больниц на операцию.
Тем временем издательство «Макмиллан» выпустило второе издание «Гитанджали», рассчитанное на широкого читателя. Затем одна за другой последовали поэтические книги «Садовник», «Полумесяц» и «Читра», а так же первый сборник рассказов «Взгляд на бенгальскую жизнь». Пожалуй, в таком обилие переводов заключалась немалая опасность.
Бенгальские читатели к этому времени уже научились воспринимать многогранность гения Тагора и каждый раз, когда новая книга выходила в свет, задавались вопросом, какой ещё новый сюрприз приготовил для них поэт. Но в представлении иностранных читателей уже сложился образ автора «Гитанджали». В то же время ни одна из книг, последовавших за первой, не соответствовала ему. Они могли бы показать европейцам творчество Тагора в более верной перспективе, но первое впечатление всегда самое яркое и устойчивое, поэтому Тагор так и остался в сознании Запада по преимуществу религиозным поэтом и философом. Его библейский облик и величественная манера держаться, постоянные упоминания об идеалах древних отшельников-мудрецов помогали создавать это одностороннее впечатление.
В сентябре Тагор отплыл из Лондона на родину.
Тагор находился в Шантиникетоне, когда пришло известие, что 13 ноября 1913 года ему присуждена Нобелевская премия. Это известие вызвало немалое изумление и великую радость по всей стране. В маленьком ашраме Шантиникетона, где ребятишки вряд ли знали, что такое Нобелевская премия, но понимали, что их любимый учитель получил всемирное признание, они просто были вне себя от радости. Что же ощущал сам поэт? Нет сомнений, что он чувствовал себя гордым и счастливым, и в первую очередь потому, что ему воздали по заслугам. Тагор не мог судить иначе. Как патриот он был счастлив, что теперь имя его страны появилось на карте всемирной литературы, и он гордился тем, что стал тому причиной. Но как поэт он не ощутить, что дни мирного покоя и ненарушимого следования творческому предназначению поэта и учителя пришли к концу.
Пятью днями позже он писал Ротенстайну: «В тот момент, когда я получил известие о высокой чести, возложенной на меня присуждением Нобелевской премии, моё сердце обратилось к Вам с любовью и благодарностью. Я почувствовал, что среди моих друзей никто не будет так рад этой новости, как Вы».
К тому же Тагору стало ясно, что для большинства его соотечественников потребовался отзвук иностранных почестей, чтобы неохотное прежнее признание его заслуг превратилось в восторженное поколение. Эта грустная и горькая мысль нашла своё выражение 23 ноября, когда депутация из пятисот видных граждан города Калькутты прибыла на специальном поезде в Шантиникетон, чтобы принести ему «поздравления от имени своего народа». В прямых и поэтичных словах поэт сказал им, что он не может принять столь нереальные знаки внимания. Его всегдашние поклонники поняли, против кого направлено остриё этих слов. А остальные, чей восторг он так резко оборвал, никогда не смогли простить ему столь «негостеприимный ответ». Калькуттская пресса тут же начала против него яростные нападки за «непростительную дерзость». Однако выдающийся общественный деятель-патриот Бипин Чандра Пал поддержал его в своей газете «Хинду ревью»: «Всякий в положении Рабиндраната с его поэтической чувствительностью не мог бы не почувствовать горечи в подобных обстоятельствах. Упрёк, прозвучавший в его ответе, не может считаться не заслуженным нами или недостойным его».
Премия была присуждена за поэтическое творчество и художественные достоинства поэзии Тагора. Но сам факт, что премия присуждена представителю Азии, придал награде особое значение. Тагор из личности превратился в символ – символ принятия Западом азиатской культуры и её потенциального возрождения. Тагор был первым, кто запечатлел в сознании западной интеллигенции тот факт, ныне ставший общепризнанным, что «мудрость Азии» жива, что с ней надо обращаться как с живым существом, а не как с любопытным музейным экспонатом.
Благочестивые христиане с надеждой увидели в стихотворениях Тагора обещание грядущего религиозного возрождения. Пришлось напомнить энтузиастам, что Тагор никогда не был христианином. Объявились, как обычно, и такие умники, которые всегда уверены, что все видят насквозь. Некоторые из них усмотрели в присуждении премии «британскую руку», пытающуюся раздуть славу империи. Другие предложили, что шведские литературные круги, с их прогерманской ориентацией, нарочно решили привести в замешательство британские правящие классы.
Нет на земле двух более различных областей и по климату, и по социальному укладу, чем тропические равнины Бенгалии и покрытые снегом горы Скандинавии. Но стихи, написанные в дельте Ганги, нашли в сердце скандинава такой же чувствительный, искренний и глубокий отзвук, как и в сердцах соотечественников Тагора. И это доказательство не только всемирного значения стихов «Гитанджали», но и правоты Тагора в его твёрдой убеждённости, что в груди человечества бьётся единое сердце, несмотря на барьеры, которые возводят националисты, священники и политиканы.
2.6. Гражданин мира
Лучшим подарком, который привёз Тагор из своей поездки в Англию, были не почести, осыпавшие его, а дружеские отношения, которые он завязал со многими замечательными мыслителями Запада. Они расширили его гуманистическое мировоззрение, они углубили его понимание интеллектуальных и духовных потребностей, побудивших западную культуру к её великим достижениям. Отныне он стал осознавать себя гражданином мира. Не потому, что переживал и тревожился за весь мир. Среди всемирных знаменитостей можно немало назвать таких, кто бранил весь мир или же не видел дальше своего носа. А Тагор сделал судьбу мира своей собственной судьбой, он чувствовал боль, если в любой части света царили страдание и несправедливость. Эта всемирная совесть, голос которой не замолкал в его душе, часто обрекала его на непонимание даже в родной стране.
В то время он встретился с двумя замечательными англичанами – Чарлзом Эндрюсом и Уильямом Пирсоном, которые стали его друзьями и приняли участие в деятельности школы в Шантиникетоне.
26 декабря 1913 года на специальном собрании Калькуттский университет присвоил Тагору степень доктора литературы «honoris causa» (по совокупности заслуг, без защиты диссертации). Так завершился этот год полный событий и волнений, богатый почестями и наградами, но бедный творческими достижениями,- это был единственный год, когда новые книги Тагора не появились на бенгали, языке его творчества. Три книги, изданные в Лондоне, «Садовник», «Полумесяц» и «Читра», состояли из переводов его старых произведений. Впрочем, за год он написал несколько песен, некоторые во время пребывания за рубежом, другие в Индии. Единственная песня, написанная в Соединённых Штатах в начале года, знаменательна тем, что в ней возникает образ купли-продажи.
Он продолжал сочинять песни (слова и музыку), и они составили в 1914 году два тома «Гитимолло» и «Гитали». Среди них есть песни, написанные Тагором в том же возвышанно-духовным ключе «Гитанджали», хотя их настроение изменилось. Его вера обрела твёрдость, уверенность в судьбе человека стала крепче, а приятие жизни и ответственности за неё – более радостным. Как он говорит в одной из песен, все тернии жизни обретут смысл песни Тагора – это его величайший дар своему народу. Не только потому, что их радость могут разделить и грамотные и неграмотные, юные и старые, но и потому, что в них, в простых и прекрасных словах, он и выразил тончайшие оттенки настроений и чувств. Это его «приношения» в истинном смысле слова, сокровенные шепоты его души, эхо которых прозвучало на весь мир.
Тоска по древним временам, владевшая им в первые годы столетия, теперь исчезла, победила его вера в поступательное движение жизни, в свободное общение умов.
1 мая 1914 года молодой друг Тагора Промотха Чоудхури, женатый на его племяннице Индире, основал литературный журнал «Шобуджпотро» («Зелёные листья»), предоставивший свои страницы новым экспериментам в литературе. Чоудхури выступал под псевдонимом Бирбал в честь остроумного царедворца императора Акбара и был блестящим писателем, но всё же основная тяжесть ведения журнала легла на плечи Тагора. Этот стимул ему оказался необходим: поэт ответил потоком литературных произведений, замечательных как своими достоинствами, так и разнообразием тем и жанров.
Теперь Рабиндранат описывает жизнь и проблемы средних классов, в особенности драму женщины в индийской семье. Ирония автора в разоблачении трусости и эгоизма самодовольного индийца-мужа тонка и остра, а его смелость в обличении несправедливости, совершаемой во имя священных писаний и традиций, вызывает восхищение читателя.
Поэт проводил летние каникулы в Рамгархе, в Гималаях. Сначала он был счастлив и чувствовал себя так, будто до этого он «жил впроголодь». «Моя жизнь наполнена до краёв», - писал он Эндрюсу. Но вскоре его охватило беспокойство, за ним последовали сильные душевные страдания, предчувствие великого несчастья, угрожавшего охватить мир, который он так любил. На политическом горизонте ещё не обозначились грозовые тучи, и мировая война, начавшаяся в августе, разразилась внезапно. Как он смог почувствовать её приближение, объяснить трудно.
Но он её предчувствовал болезненно. Это видно из писем, написанных в то время, и из свидетельств тех, кто был рядом с ним. «Бог видит, что когти смерти разрывают моё сердце», - писал он Эндрюсу.
Поэт не мог найти покоя, и, как обычно в таком состоянии, он переезжает с места на место, то в Шантиникетон, то в Шилайду, то в Даржилинг, Агру или Аллахабат. Тем временем в Европе началась война. Тагор не воспринимал её как войну европейцев, до которой нет дела Азии, и тем более не радовался, что беда для Англии послужит к выгоде Индии. Он не принимал сторону того или иного из воюющих государств. Для Рабиндраната война представлялась раной, нанесённой в грудь всего человечества. В обращении к ученикам Шантиникетона поэт подчеркнул, что как грехи отцов ложатся на сыновей, так все человечество должно разделить вину и наказание за все преступления, которые где-либо совершает человек.
Стихотворения, созданные в эти трудные месяцы, были изданы в 1916 году в тонком томике, названном «Болака» («Полёт журавлей»). Этот том, посвящённый автором Пирсону (а по сути своей Всемирному духу), отмечает одну из вершин, на которые Тагор периодически поднимался в своём паломничестве по Гималаям.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
