58690 (672718), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

Потом Никон отправился в Эвбею, оттуда в «семивратые Кадмеевы Фивы», в Коринф, Аргос, Навплию, Амиклы и Лакедемон или Спарту. Тут он основался на жительство и, что особенно достопримечательно, нашел в Спарте афинянина Феопемпта в сане тамошнего епископа. Спарта, согласно «Житию», рисуется значительным городом, с могущественной знатью архонтов и трудолюбивой еврейской колонией, тогда как торговлю в городе вели итальянские купцы из Аквилеи, т.е. из Венеции. Святой угодник основал здесь монастырь с такой чудной церковью, что, по уверениям биографа, ее украшения, мраморные и живописные, могли сравняться с лучшими произведениями Фидия, Зевксиса и Полигнота.

Для Никона нашлось в Спарте достаточно дела, ибо ему предстояло изгнать не только особенно ему ненавистных евреев и обратить в христианство обитавшие у Тайгета славянские племена мелингов и черитов, которыми правил Антиох, но искоренить еще и последние следы древнего язычества, удерживавшиеся в Майне, нагорной области южной Лаконии. Майноты, как замечает Константин Багрянородный, были не славянами, а потомками древних греков: должно быть, они сильно смешались со славянскими элементами. Во время Никона болгары угрожали Греции, поэтому стратег Апокавк озабочен был усиленной охраной перешейка, наблюдая за этим из Коринфа, но святой угодник уверил его, что страшиться ему варваров незачем.

Подавление славян, а еще более обращение их в христианство составляет в истории Греции особый отдел, поскольку с ними связуется возрождение эллинской народности и частичное ее смешение со славянской кровью. Эллинство, правда, в Средние века уж не обладало той всепоглощающей силой, как в эпоху Александра и его преемников, когда обширные страны и чуждые малоазийские народности вплоть до самого Египта подверглись эллинизации. Славяне Иллирийского материка, сербы и болгары, несмотря на влияние византийской церкви, не позаимствовали ни греческого языка, ни греческой образованности. В тех провинциях Древней Греции, где славянские племена поселились массами, они, даже по обращении в христианство, продолжали жить самобытной жизнью, и прошло долгое время, прежде чем они были поглощены эллинством. Легко понятно, что в середине X века Эллада и Пелопоннес могли представляться императору Константину Багрянородному странами, впавшими в варварство, да и в XIII даже веке франкские завоеватели застали в Морее славянское население. И даже в значительно позднейшую эпоху в Чаконии различали славинов от греков, пелопоннесцев и византийцев Хотя славяне в Греции приняли для церковного обихода язык церкви, тем не менее народный их говор исчез далеко не так скоро и полно, как погибло лангобардское наречие в Италии. Этот факт доказывает не только, что греческие славяне в занятых ими округах осели более сплоченной массой, но что и само культурное влияние эллинов далеко не было таким преобладающим, как влияние Италии с ее многолюдными городами и римским папством. То же явление наблюдалось впоследствии на албанцах, поселившихся в Элладе, народный говор коих и доселе не исчез в стране, скудно населенной. Но если лангобарды свое германское наречие сменили на итальянский язык, то они до XII века сохранили свой национальный свод законов. Равным образом по XII век все гражданские и церковные документы в Италии переполняются лангобардскими фамилиями. Лангобардская родовитая знать, бывшая тем рассадником, откуда пошли исторические фамилии Италии, и по наши еще дни оказывается там остовом феодализма или аристократизма. Ничего подобного не замечается в Греции, и ныне, напр., там и не найдешь ни единого славянского фамильного имени.

Не существует вовсе указаний на то, чтобы знатные славянские роды послужили ядром для образования новогреческого дворянства; это, впрочем, легко объясняется тем, что в среде греческих славян не могло и сложиться сколько-нибудь могущественной знати, которая бы опиралась на наследственное владение землей, принадлежность к государевой дружине или на должностную иерархию. В течение того долгого времени, что славяне заселяли Грецию, никакой примечательный город не приобретает известности в качестве столицы кого-либо из их князей или жупанов. Но за всем тем, разумеется, не могли не народиться огречившиеся знатные славянские фамилии. Так, Константин Багрянородный рассказывает о некоем вельможе Никите Рентакиосе из Пелопоннеса, который, породнившись с домом императора Романа Лекапена, очень возгордился греческим якобы своим происхождением, хотя славянский его облик и возбуждал насмешки со стороны византийского грамматика Евфимия; этот Никита, разумеется, является лишь одним из многочисленных примеров смешения обеих народностей.

Если и можно извинить у современных греков решительное отрицание смешения крови их предков с славянскими элементами тем соображением, что горделивые притязания или суетные вожделения новогреков прослыть за законных нисходящих потомков величайшей аристократии человечества вполне понятны, то все же и грекам следует примириться с обычной судьбой исторических рас, которые все подвергались скрещиванию и потому только сохранились, что обновлялись. Смешение со славянской кровью, было ли оно сильно или слабо — безразлично, столь же мало превратило греков в сарматов, как примесь германской крови превратила итальянцев и французов в немцев, или сами немцы через примесь вендской крови сделались вендами. Нам неизвестно численное соотношение между греками и славянами в эпоху наисильнейшего распространения последних. В эпохи упадка государств и нации достаточно ничтожной вооруженной силы одних для массового порабощения других. Греция испытала это и в XIII веке благодаря франкскому завоеванию. Пытались, правда, из количества славянских наименований местностей сделать вывод о размерах заселения Греции славянами и вычислили, будто в Пелопоннесе на десять греческих имен приходится одно славянское.

Этнологическое превращение должно было там сказаться резче, нежели в Элладе, и сильнее в селениях, чем в городах, а особенно в городах значительных, где греки удерживались постоянно. Во всяком случае, было бы столь же бесплодно в X веке отыскивать чисто эллинское население без подмеси в Аргосе и Патрасе, Коринфе, Лакедемоне и Афинах, Монембазии и Фивах, как искать в ту же эпоху чистых латинцев в Риме, Флоренции, Равенне и Анконе. Предполагая даже, что наиболее укрепленные города Греции могли на первое время сохраниться свободными от примеси славянского элемента, с течением времени в каждую и из этих даже твердынь должны были проникнуть волны того смешения народов, которое было присуще космополитическому византийству. Ведь афинский народ еще в римскую эпоху слыл за смесь разных народностей; потому-то К. Пизон и порицал человеколюбивого Германика, когда тот слишком мягко отнесся к афинянам

Сила, которую проявила Романская империя в осуществлении гигантской задачи ассимиляции составных своих элементов негреческого происхождения, поистине изумительна, и в этом отношении Константинополь отнюдь не уступает Древнему Риму. В центр великого космополитического государственного организма приливали соки изо всех провинций, обновляя его и оживляя своей молодостью. Славянские, персидские, сарацинские элементы, начиная с Юстиниана, вводились в войско, управление, церковь, аристократию и даже в самый императорский дворец, где и самый трон занимали армяне, исаврияне, пафлагонцы, иллирийцы и славяне. Словно из огромного плавильного тигля вся смесь народов выходила, словно сплав, объединенной в византийцев. Единственно постоянному переплавлению грубых, чужестранных элементов и было государство Константина обязано своим непреходящим существованием. Но это непрестанное воспринятие чуждых элементов в государственный организм и постоянное его соприкосновение с варварами привило к самому государственному организму варварские черты. Дикая жестокость уголовного правосудия, ослепления и изуродования, хозяйничание евнухов, ужасные придворные интриги и т. п. — все это является единичными показателями одичания византийства и обусловливается притоком славянских и азиатских элементов.

Процесс претворения отдельных народностей в ромейское царство, однако же, не удавался столь полно, как это наблюдается на романцах на Западе. Славянские народы целыми группами сопротивлялись влиянию византинизма. Сербы и болгары отстояли свою самобытность, создав национальные государства, но эти последние подвергались внутреннему брожению, оставались всегда враждебными империи и в стремлении к Византии, как естественному центру тяготения, вечно служили угрозой самому существованию империи. Единственно в Греции подверглись славянские племена эллинизации.

Религия, право, нравы и, наконец, культурный язык перешли от греков к варварам, которые в силу физических влияний греческой природы подверглись облагорожению и ослаблению. Варвары за частичными исключениями претворены были эллинством в новогреков. Славянские наречия, однако же, так мало повлияли на сложение новогреческого языка, что позаимствования из первых в последний едва видимы, тогда как романское, турецкое и албанское влияния оставили по себе ясные следы в новогреческом языке. Действительно в новогреческом языке можно отметить ничтожное число позаимствований славянских слов. В знаменитой Морейской летописи, представляющей подлинный памятник народного языка новогреков конца XIV в., можно найти кое-какие французские и итальянские слова, но ни единого славянского.

Весь тот грамматический переворот, которому должен был подвергнуться древнегреческий язык ради превращения в новогреческий, настолько же чужд славянских влияний, как образование новолатинского языка чуждо германских влияний. Вообще же в новогреческом наречии сила античного культурного языка сказалась столь блестяще, что, несмотря на грамматические утраты позволила народному диалекту отклониться от Гомера, Платона и Демосфена едва ли не более того, чем отклонился итальянский язык от Виргилия и Цицерона. Тот факт, что вообще греческий народ победоносно вышел из многократной и тяжелой борьбы с варварскими элементами в течение веков невежества и удержал свой национальный язык и самобытность, может по справедливости служить доказательством несравненной его жизненности.

Достославный труд национального возрождения Греции для Македонской династии был затруднен непрестанными войнами с арабами и болгарами. Эти хищники смогли даже в 904 г. напасть на богатый, никогда еще до сего времени не подвергавшийся осаде со стороны славян торговый город Фессалоники и опустошили его. Арабские и болгарские морские разбойники делали моря ненадежными и предпринимали набеги на острова и побережье вплоть до Аттики.

Еще страшнее были болгары. При хане Симеоне, сыне Бориса и первом болгарском императоре или царе, народ этот, который по природе был скорее наклонен к мирным пастушеским и земледельческим занятиям, впал в силу политических обстоятельств в воинственность и начиная с 893 г. проявил такую могучую деятельность, что византийским императорам потребовалось целое столетие, чтобы сломить этого страшного соперника. Болгары целыми массами неоднократно вторгались в страны, лежащие к югу от Фермопил. Симеон опустошил все провинции Эллады, а в том числе, несомненно, и Аттику, повстречав отпор разве со стороны укрепленных городов.

Если бы в ту пору на слабые Афины обрушилось бедствие вражеского завоевания, несомненно, несмотря на варварское состояние летописания в данную эпоху, о подобном событии сохранилось бы свидетельство у кого-нибудь из летописцев. Но ни история, ни предание не нарушают для нас безмолвия, окутывающего судьбы достославного города. Это безмолвие настолько непроницаемо, что тот, кто исследует следы жизни знаменитого города в описываемые столетия, радуется, словно открытию, когда натыкается хотя бы на ничтожнейшие данные вроде приводимых в «Житии» св. Луки о том, как чудотворец посетил Афины, молился в парфенонской церкви и нашел пристанище в одном из тамошних монастырей.

Кое-где попадаются нам имена афинских епископов, особенно в чреватом событиями споре из-за патриархата между Фотием и Игнатием, приведшем к отделению восточной церкви от римской. На VIII вселенском соборе епископ афинский Никита выступил в защиту дела Игнатия; сторонниками же этого последнего явились епископы Савва и Анастасий. Во время же этой церковной распри в 887 г. случилось и то, что император Лев VI сослал в Афины двоих из своих противников — манихейского епископа Феодора Сантабарена и Василия Эпикта, родственника императрицы Зои

Победоносная партия сторонников Игнатия, по-видимому, отплатила за приверженность афинской епископии ее интересам возведением этой последней в архиепископию, а перед 869 г. и в митрополию. Среди епископии империи Афины занимали 28-е место. Афинский же митрополит получил титул экзарха всей Эллады, подобно тому, как коринфский митрополит именовался экзархом всего Пелопоннеса. Этому последнему были подчинены целых десять викарных епископии — Эйрипос, Орэос, Кари-стос, Портмос, на Эвбее, Диаулия, Коронея, Авлона и о. Ски-рос, Андрос и Сира. В Аттике же не упоминается ни об единой епископии, сверх афинской; марафонская епископия, существовавшая в VI веке, была упразднена, вероятно, вследствие опустошений, произведенных на побережье варварами и морскими разбойниками.

Подобно тому, как это замечается в Риме в рассматриваемые века, и для афинян единственно церковные дела могли служить предметом живого сочувствия. Наиважнейшими событиями, влиявшими на благосостояние Афин, являлись совершавшиеся в Константинополе выборы в сан афинского архиепископа и стратега фемы Эллады. Митрополит ведь оказывался влиятельнейшей личностью в Афинах не только потому, что он был духовным владыкою народа, но и потому, что был богатейшим в стране землевладельцем, так как церковь уж, конечно, владела более многочисленными угодьями, чем те немногие земли, какие были удержаны старинными семьями эвпатридов. Авторитет митрополита был достаточно силен, чтобы заступаться за общину и охранять ее от произвола стратега или императорского претора, который правил всей Элладой из Фив, назначал городских сановников, надзирал за ними, раскладывал подати, набирал войска для боевой службы и являлся высшей инстанцией по гражданским спорам. Гнет, какой на местное население оказывали стратеги и государственные чиновники, военачальники, судьи, писцы, откупщики и сборщики податей, бывал временами настолько тягостен, что повергал жителей в отчаяние.

Ведь вообще все ужасающее и злодейское, именно потому что более поражает, и наблюдается тщательнее и сильнее запечатлевается в памяти, чем бесшумные деяния добродетели, как бы возвышенны и блестящи они ни были. Это вполне верно, и вот потребовались смертоубийственные избиения камнями, затеянные ожесточенными до бешенства афинянами, чтобы задвигались перья византийских летописцев и внезапно открылось миру, что и в 915 г. существовал еще афинский народ, который умел и сознавать наносимые ему оскорбления, и мстить за них. Сценой этого происшествия — а напоминает оно килоновскую расправу алкмеонидов — была теперь, как и прежде, величайшая святыня для афинян, т. е. Акрополь, роль же трагического героя пришлось тут разыграть высокопоставленному византийскому сановнику по имени Хазу. Этот вельможа своей развратной порочностью и тираническими насилиями восстановил против себя не только город, но и всю Элладу, ибо исполнителями свершенной над ним народной расправы прямо называются обитатели и Афин, и Эллады. Поэтому надо предположить, что Хаз либо сам был стратегом фемы, либо состоял одним из высших императорских чиновников при стратеге. Быть может, Хаз от стратега получил назначение на должность префекта Афин и епархии Аттики, с титулом архонта Афин, и в этом случае имел даже пребывание в афинской крепости, ибо в Акрополе именно и в парфе-нонской церкви, куда несчастный мог скрыться под прикрытие алтаря, и произошло избиение Хаза каменьями. Нам, однако же, ничего не известно о том ужасном эпилоге, который уж конечно византийское правительство разыграло над афинянами в отмщение за буйную расправу с Хазом.

Характеристики

Список файлов реферата