55568 (670824), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Вмешательством Сталина Бруэ объясняет изменение позиции Ларго Кабальеро. Сталин в декабре 1936 г. в письме советовал премьер-министру не очень доверять крестьянству, привлекать на свою сторону мелкую и среднюю буржуазию, руководителей республиканских партий, а также оградить иностранных граждан из не фашистских стран от посягательств на их интересы и собственность. По мнению Бруэ, проведение такой программы в жизнь означало лишь начало борьбы с уже достигнутыми революционными завоеваниями, “гражданскую войну внутри гражданской войны”. Недаром многие коммунисты, проводившие политическую линию Сталина, говорили: “Сначала победить в войне, а потом устроить революцию”. Анархисты сходным образом оценивали его политику: “Лучше проиграть войну, чем потерпеть революцию”.
Первым этапом возвышения компартии в Испании стало формирование в ноябре, во время осады Мадрида, хунты по обороне города. Это была первая попытка сталинистов взять власть, поскольку в хунте большинство составляли коммунисты, а анархистов в нее не допустили. Сталина вполне устраивала якобы демократическая республика, управляемая компартией от имени Народного фронта под контролем ГПУ. Усиление коммунистов сопровождалось разворачиванием антитроцкистской кампании, несмотря на то, что троцкистов в полном смысле слова в Испании не было. На Пиренейском полуострове стала постепенно складываться сходная с внутренним положением в СССР политическая обстановка. “Чистки” проводились профессионалами, в основном советскими коммунистами, в том числе и наемными убийцами. Дознание и пытки троцкистов, членов ПОУМ (Объединенная рабочая марксистская партия), проводились в особых частных тюрьмах— местных “чрезвычайных комиссиях”. Как считает Бруэ, жертв было много, в основном из числа троцкистов и анархистов. ПОУМ в целом и Андре Нин в частности были обвинены коммунистами в шпионаже в пользу Франко— основную роль здесь сыграли майские события 1937 г. Впрочем, репрессии только способствовали росту популярности ПОУМ.
Вряд ли у Сталина имелось намерение превратить Испанию в страну-сателлит, своего рода колонию, поскольку СССР был озабочен в первую очередь проблемами своей внешней безопасности, а потому стремился избежать или по крайней мере оттянуть надвигавшуюся мировую войну. В этой связи революция и война в Испании не могли принести ничего, кроме дополнительных трудностей: умеренная программа Сталина могла удовлетворить лишь мелкую буржуазию, реорганизовать ее внутри республиканского лагеря. Популярностью лозунгов компартии был вызван наплыв в нее многих людей, которых можно причислить к такого рода буржуазии. Они начинали занимать ключевые должности и, сами того не зная, проводить сталинскую политику, а вождь действовал методами постепенного внедрения в структуры республиканской власти своих ставленников путем коррупции и шантажа. КПИ удалось добиться лояльности многих нейтральных офицеров, а с помощью армии— государственной гегемонии. Армии коммунисты придавали особенное значение, так что компартию даже называли “военной партией республики”. Впрочем, многие представители высшего командования вступили в нее лишь во время войны— новый офицерский корпус, комиссары, правоохранительные органы сыграли роль троянского коня в стане республиканцев, поскольку проникновение коммунистов в силовые структуры можно было наблюдать на всех уровнях. Кроме того, они просачивались в другие политические партии Народного фронта, создавая в них свои фракции, позволявшие ликвидировать сами партии, как это случилось с ПСОЕ (Социалистическая рабочая партия Испании),— тактика “салями”, то есть колбасы, разрезаемой по ломтикам, по выражению Бруэ.
“Колонизация” страны со стороны КПИ шла вразрез с планами Сталина, кроме того, не могла не породить политической борьбы, что выразилось и в отсутствии единства среди республиканцев, так необходимого во время войны. Многие военные, вступившие в КПИ из карьерных соображений, предали партию в критическое время, выйдя из нее в 1938 г. или отказавшись подчиниться приказам ЦК. Тольятти пытался объяснить этот факт тем, что многие из них были франкмасонами — проводниками идей французско-английской буржуазии.
С другой стороны, контроль над обществом и государством, к которому стремилась КПИ, требовал высокой квалификации коммунистов, — опытных же профессионалов-управ-ленцев среди них не имелось. Например, “Пассионария” даже при всем ее ораторском таланте едва ли смогла бы стать активным членом государственного аппарата. Все коммунистические руководители, ввиду близкого военного поражения, весной 1939 г. бежали, в чем и выразилась вся посредственность аппаратчиков.
Никто из руководителей ИСРП не был столь популярен в первые месяцы гражданской войны, как Ларго Кабальеро, его еще называли “вторым Лениным”. Сталин вряд ли собирался признавать его таковым на самом деле и через Розенберга, советского поверенного в Испании, потребовал скорого объединения ИСРП и КПИ, что Кабальеро отказался сделать. Его независимая позиция вызвала неудовольствие коммунистов и положила начало их деятельности против социалистов, в частности, самого Кабальеро и военного министра Х. Асенио. Оба были смещены— падение Кабальеро, как считает Бруэ, во многом было обусловлено советской политикой.
Результатом вмешательства Сталина в испанские дела стало оттеснение народных масс на второй план и перенесение центра тяжести с гражданской войны на проблемы государственной власти управленческого аппарата. В этом смысле особое значение приобрели действия внутренней полиции, государственные перевороты, когда силы внутренней охраны и войска стали важным элементом в устранении демократических институтов. Майские события 1937 г. в Барселоне, связанные с вооруженным выступлением анархистов и синдикалистов, были использованы советской прессой для разворачивания целой кампании против них как врагов республики, действовавших на руку Франко. На самом деле, по мнению Бруэ, барселонское восстание можно расценить как попытку рабочих закрепить за собой революционные завоевания и оградиться от постепенно возраставшего в стране влияния армейских кругов. Подавив восстание, полицейские подразделения, возглавляемые сталинистами, преследовали цель разоружить рабочих и положить конец “двоевластию”— этим они явно противопоставили себя рабочему народу, объявленному “бандой провокаторов на службе у международного фашизма”, в то время как в Москву отправилась делегация от партии объединенной социалистической молодежи с выражениями признательности и любви к “вождю мирового пролетариата”. Вообще в мае 1937 г. сложилась загадочная ситуация, до конца так и не изученная политологами: смена Ларго Кабальеро Хуаном Негрином не была ни демократическим актом, ни государственным переворотом. Формально решение об отставке премьера было принято на заседании Политбюро КПИ, а на самом деле — в Москве. Если сравнить майские события 1937 г. с переворотом Касадо весной 1939 г., то окажется, что последний был не менее обоснованным. КПИ допустила ошибку, призывая к войне до самого, далеко не победного, конца. Этим воспользовался Касадо, стремясь к миру: он, намекая на коммунистов, указал на то, что некоторые, прикрываясь военными лозунгами, готовятся к бегству. Последние же, когда в Испании еще оставались наиболее деятельные члены НКВД, не преминувшие вовремя исчезнуть после победы Франко, слишком поздно попытались противопоставить Касадо “контрпереворот”.
По мнению Бруэ, нет оснований различать политику Сталина, КПИ и Коминтерна: это одно и то же. После испанских событий Сталин вполне заслужил двойной эпитет “организатора поражения” и “могильщика революции”, по словам Л. Троцкого. Вообще многие последующие события, такие как раздел Польши или советско-германский пакт, скорее всего, берут начало именно с гражданской войны в Испании. Так, после второй мировой войны СССР создал в Восточной Европе объединение стран “народных демократий”, в которых активно применял методы, отработанные в Испании. Компартии избавлялись от своих противников, внедряя агентов в их структуры (тактика “троянского коня”) или устраняя “по отдельным долям” партийные фракции оппозиционеров (тактика “салями”). На территории новых социалистических стран создавались карательные службы и особая полиция, практиковавшие, помимо репрессий, шантаж и подкуп. По способам достижения своих целей, считает Бруэ, вполне можно поставить знак равенства между фашизмом и сталинизмом.
В каком-то смысле система “народных демократий”, созданная в Восточной Европе в сороковые годы, аналогична режиму, установленному в республиканской Испании периода гражданской войны. Во-первых, революция не была народной, но была совершена правительством и получила развитие, будучи спровоцирована противником. Многие современные историки, сторонники последнего республиканского правительства Негрина, не отрицают этого. Во-вторых, революции в Восточной Европе, как и испанская, были произведены при несомненном участии ставленников Советского Союза. В конечном счете генератором данных процессов являлся не кто иной как Сталин. “...На вершину власти его возвела революция, которую он в конце концов жестоко подавил, чтобы она его не развенчала”.
Таким образом, во французской историографии гражданской войны в Испании за последние годы оформилось направление, представители которого полагают, что Советский Союз сыграл негативную роль в международной политике конца тридцатых годов в целом и в испанском вопросе, в частности. В первую очередь, это связано с волной десоветизации, прокатившейся после Перестройки по Восточной Европе, и крахом социалистической системы. Критика в адрес СССР со стороны французских исследователей, в частности Бруэ, носит не всегда аргументированный характер, поскольку в большинстве случаев сводится к списыванию всех смертных грехов международной политики 30-х годов на Сталина, Коминтерн и советскую службу Госбезопасности. Отрицать влияние советских политиков и спецслужб на международную ситуацию того времени не следует, однако абсолютизировать их негативную роль, как и роль любого единичного фактора в истории, не вполне справедливо. Данная тенденция, скорее всего, связана с доминированием в политической жизни Франции начала 90-х годов партий правого толка, представители которых пришли к власти после окончания президентских полномочий Фр. Миттерана. Этим можно объяснить и появление работ профранкистски настроенных авторов.
В свете вышесказанного работа Бруэ наиболее политизирована и, можно сказать, пристрастна, поскольку автор поставил перед собой определенную задачу, с каковой вполне справился,— доказать, что Советский Союз в 1936-1939 гг. стремился установить в республиканской Испании свой диктат. В большинстве случаев французский исследователь ссылается на периодические издания того времени и воспоминания участников описываемых событий. Но подборку источников, представленную в монографии, нельзя назвать представительной, поскольку Бруэ собрал свидетельства, подтверждавшие лишь его собственную версию о “коммунистической агрессии” в Испании. Например, из мемуаров советских участников в войне он широко пользуется воспоминаниями военных Орлова и Кривицкого, эмигрировавших из СССР и ненавидевших сталинский режим,— естественно, ничего хорошего о Советском Союзе они написать не могли, в то время как дипломатическую переписку советских представителей в Испании, Англии, Франции и Германии с руководством НКИДа, отражавшую по крайней мере официальную позицию СССР, Бруэ не использовал совсем. Вообще автор, несмотря на то, что действительно работал во многих архивах, в том числе и московских, документальные материалы использовал весьма ограниченно.
Несколько необычным кажется утверждение Бруэ о том, что Сталин изменил внешнеполитический курс по отношению к Испании под давлением “старых большевиков”, которых в то же время и репрессировал по делу о троцкистско-зиновьевском блоке в августе 1936 г. Данная гипотеза, очевидно, базируется на двух документах. 13 августа 1936 г. военный атташе Франции в Москве подполковник Симон отправил министру национальной обороны Даладье секретную депешу, ссылаясь на некий “серьезный источник”. В ней сообщалось, что относительно испанских событий мнения членов Коминтерна разделились. Умеренная фракция, к которой относился и Сталин, “желала бы вовсе избежать интервенции, чтобы не вызвать негативной реакции Германии и Италии”. Представители фракции экстремистов, наоборот, считали, что СССР не должен сохранять нейтралитет и обязан поддержать законное правительство. Адептов такой точки зрения, как писал Симон, и обвиняют в “троцкизме”. “Можно предвидеть, что их непримиримая позиция способна повлечь за собой репрессивные меры... вплоть до ссылки”. Тот же факт подтвердил 3 сентября в телеграмме министру иностранных дел Дельбосу французский посол в Москве Пайяр. “Дело в том, что позиция, какую заняло руководство Москвы,— сообщал он,— не столь естественна, как это может показаться с первого взгляда. Послужив опорным пунктом для выкристаллизовывания оппозиции, внутри большевистской партии она определялась как до, так и после своего окончательного уточнения мощным встречным течением, следствия которого, кстати, я весьма ясно ощутил в ходе переговоров. Будучи обоснованным принципами, с одной стороны, европейской солидарности, а с другой— мирного сосуществования народов, отношение СССР к испанскому вопросу на данный момент является свидетельством победы конструктивных идей Сталина над мнением оппозиции”. Сложно сказать, насколько действительно были способны оказать давление на Сталина представители “оппози-ции” в 1936 г., однако до обнаружения соответствующих документов с советской стороны данное предположение действительно не лишено оснований.
Рассматривать республиканскую Испанию как первое звено в системе социалистических государств, созданной благодаря СССР, неверно, поскольку в конце тридцатых годов Советский Союз еще не имел на международной арене такого авторитета, какой приобрел после второй мировой войны в качестве победителя, когда был разгромлен один из его желательных союзников перед 1941 годом— Германия и когда между Западной и Восточной Европой опустился железный занавес, четко обозначивший противостояние двух политических систем. Кроме того, Испания была слишком удалена от СССР, чтобы представлять непосредственный интерес для Сталина, который стремился ее использовать, в первую очередь, для создания выгодной международной обстановки для своей державы. Победа республиканцев для Сталина была желательней, чем победа националистов, однако добиваться ее любой ценой по примеру Гитлера и Муссолини, поддерживавших Франко, он не собирался. Об этом свидетельствуют и отсутствие в Испании регулярных советских войск, и требование от республиканцев оплаты всех военных поставок СССР,— чем и было вызвано депортирование золотого запаса страны в Москву, а также отказ в дополнительных кредитах к началу 1939 г.,— и постоянные уступки СССР под давлением западных стран в лондонском Комитете по невмешательству, которые в конечном счете оказывались на руку только Франко (данный факт говорит о гораздо большем значении для СССР отношений с Англией и Францией, нежели с республиканской Испанией), и отсутствие в весь период войны в республиканской Испании советского полномочного представителя— вместо него в Мадрид был отправлен лишь временный поверенный, что, по сути, не являлось установлением равноправных дипломатических отношений.
Таким образом, политизированность проблемы гражданской войны в Испании по-прежнему наблюдается в некоторых направлениях современной западной литературы, что препятствует серьезному изучению всего спектра международных отношений в связи с испанскими событиями 1936-1939 гг.
Список литературы
Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.yspu.yar.ru
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
