76243-1 (670066), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Очень естественно. Вполне натурально. "Я сам так поступлю". Маркс и Григорий Спиридонович хихикают в жилет (Григорий Спиридонович в широкий рукав поповской рясы):
- Вот сейчас будет потеха. У тех выпустят кишки, а нас посадят на трон, - и, по предсказанию Исаии:
"Все народы понесут нас на спинах своих и принесут на Святую Гору (Сион)""(25).
Либеральная публицистика, по убеждению Розанова, свела современную политику не к принципиальным и безличным обсуждениям государственных вопросов, а к указаниям на личности неугодных радикалам государственных деятелей, которые, по неясным причинам, занимают места, от века уготовленные именно лидерам оппозиции. Либеральные издания всей мощью журналистской армии обрушивались на избранных радикалами на заклание жертв будущего террора. При этом писатель не упускал возможности подчеркнуть неэффективность избранной революционерами стратегической линии применения метода индивидуального террора: "Революция русская вся свернулась в тип заговора; но когда же заговор был мощен против государства, а не против лица? Революция русская и мучит лиц, государство же русское даже не чувствует ее". Десятилетия "русские читатели низменных газеток приучаются к мысли и начинают верить, что в самом деле "русское правительство", и более всех глава его Столыпин, совершали постоянно какие-то особенные злодеяния в России"(26).
Писатель обратил внимание на самый расхожий штамп оппозиционной публицистики, что "в России правительство враждебно народу". И особо отметил, что восхвалению "героизма" террористов в России уже в ХIX веке была посвящена целая литература. Специально истории одних только покушений. Чтобы убедиться в этом, достаточно было заглянуть в двадцатитомную историю русского подпольного движения. Розанов вспоминал, как перед мировой войной читал в либеральном журнале "Русское богатство" восторженный "акафист" в честь "бабушки русской революции" Е.К. Брешко-Брешковской, к которой направлялись за рубеж для последнего приуготовления к самопожертвованию во имя дела революции юные экстремисты. Там она "нашпиговывает несчастного юношу или девушку такою специфическою ненавистью "к правительству", что он (она) готов на рожон лезть. Когда все кончено, она "благословляет на подвиг", юноша переезжает границу, ему дают бомбу или отравленный кинжал, и он "погибает смертью храбрых""(27).
Объективная биография террора в России реально существовала, по мнению Розанова, в истории русской общественной мысли и литературы, в истории взаимоотношений Н.Н. Страхова, П.Д. Юркевича, Аполлона Григорьева с одной стороны, и - Н.Г. Чернышевского, Н.А. Добролюбова, М.Е. Салтыкова-Щедрина и Н.Н. Михайловского - с другой: ""Мы народники. И во имя народа хотим совершить переворот" (Чернышевский печатал призывные прокламации и пошлое "Письмо без адреса"). - "Чернышевский сослан, но во имя народа он хотел совершить переворот: верните его в Россию" (одно из "условий" прекратить террор в воззвании обращенном к Александру III-му после 1-го марта). Партия называлась "Народовольческая", хотя ее имя было - "Самозванная, шарлатанская и мошенническая". И историю (историю!!!) ее пишут Б. Глинский и Богучарский, один "так себе" и "вообще", другой - "совершенно определенных убеждений лицо""(28). Ап. Григорьев, Н.Н. Страхов, Н.Я. Данилевский и П.Д. Юркевич "заступили грудью Россию и сказали: "Оставьте ее жить в покое. Как жила и как хочет жить. Мы не вправе ее насиловать, ни мы - пятеро, ни вы - 60 человек, - с 100-тысячным обществом врачей, адвокатов, журналистов, вами же сманенных к "перевороту" через 2-3 удачных журнала" ... Господи, - да как же они смели? Общество из 100.000 интеллигентов (совокупность читателей "Современника") - что такое среди (тогда) 40-миллионного населения, "Современника" не читающего и "Современнику" повиноваться не обязанного? Так - насилие, а не - "история", благородная история с Кимонами, Фемистоклами, Катонами, с Эдуардом Исповедником, с князьями и царями от Ярослава Мудрого до Александра II. Так не "народовольчество", а "народо-изнасилование". О том, как 60 прохвостов и 100.000 "побежавших за ними" вздумали изнасиловать русский 40-миллионный народ... Так "Из истории преступлений в России", а не "Из истории политических движений в России". Никаких "политических движений" не было ... Две девчонки и Дебогорий-Мокриевич? ... Да ведь это же мальчики и дети, и что же писать о их глупостях, - до тех пор, пока "зажгли дом", "убили", и, вообще, причинили ущерб в жизни серьезных и взрослых людей, и тогда взрослые люди их связали и кинули в острог. История начинается с серьезных людей, п. ч. она вообще есть серьезное и объемлет серьезные факты: а "гимназические глупости" ... Негодяи эти не имели бы никакой силы действия, если бы они не были окружены почтением неприкосновенного ТАБУ. Но они стали ТАБУ. - Отчего? От острога. Тут сказалась удвоенно-мошенническая их натура. Я говорю, что это лгуны на все руки и на все стороны, и что, кто в первом шаге солгал, будет лгать во всю последующую жизнь. Смотрите внимательнее и слушайте чутче:
- Мы страдальцы...
- Мы как Христы распятые...
- Потому что Кравчинского, который всадил свой "трехгранный кинжал" в Мезенцева, - искали, чтобы посадить в острог и потом повесить.
Но, вообще, и главное: "Страдальцы и почти Христы, п. ч. нас ищут и хотят повесить. А мы за народ". Это-то и образовало ТАБУ. О них не смели говорить, их не смели критиковать, никто им не смел сказать в лицо: грабители и убийцы, хотя они именно убивали, и проводили везде взгляды, что всех имущих надо ограбить. И люди, общество, эти 100.000 "побежавших", - дали установить это ТАБУ, согласились на это ТАБУ, покорно сказав: "Вы пострадали. Вашей души ищут. И мы никогда вас не осудим". В этом-то "не осудим" и заключался ключ неуязвимости, броня и латы, крепчайшие всякой стали, - которые сделали их, "нравственно некритикуемых", вечно живыми, бессмертными, "протеями". Между тем, эти "латы" были тоже украдены, как и вообще все решительно, до последней крохотной мыслишки, у них было "краденое" и "уворованное". Они присвоили себе фетиш святости, - отрицая у всего и во всем, кроме себя одних и своего дела, "святость". "Святых - нет, но мы - другое дело". "И святого на земле нет тоже - но если трехгранным кинжалом - то это другое дело..." Теперь возьмите "страдание" и "христианство". ... Для них "история христианства" есть история обманывающих попов, не было "мучеников", а были "суеверные люди, Бог знает за что принимавшие мучение", а "христианская мораль" есть "мораль рабов", с легкой руки и по инициативе Ницше ... Хорошо. Но зачем же вы теперь берете "Христов покров" себе, чтобы прикрыть им и защитить и обезопасить свою злобу, преступление, насилия и обман? Не стыдно ли Катилине ссылаться на "законы Рима"? Но что было стыдно Катилине, не стыдно Айхенвальду ("убивающий Авель" про Савенкова-Ропшина), не стыдно Философову (разбор, слащаво-христианский, "Рассказа о семи повешенных"), и всем, всем, всей этой 100.000-ной толпе "побежавших". - Мы живем как убийцы. И дела наши - убийство. Но, - тссс... Разве вы смеете говорить о тюрьме для нас, вы, христиане, и для нас, братьев ваших, тоже христ... тьфу... Для нас, гуманных людей, которые если и убиваем, то для пользы ближнего и для раскрепощения закрепощенного народа... Для этих крестьян и христиан... тьфу! тьфу!.."(29).
В 1909 году, после дела Азефа, В.В. Розанов выступил с открытым забралом против революционного террора. Все статьи в "Новом времени" с резким осуждением насилия политических экстремистов он подписывал с 1909 года не редакторским псевдонимом, как ранее, а своей полной фамилией. В заметке "Ликвидированное дело" (Новое время. 1909. 11 февр.) В.В. Розанов доказывал, что с психологической неизбежностью из террора рождается политическая провокация. Е.Ф. Азеф стал для мыслителя символом плоскости мышления и духовного ничтожества самих деятелей революционного террора. Наибольший резонанс в либеральной прессе имела статья Розанова "Сентиментализм и притворство как двигатель революций" (Новое время. 1909. 17 июля). В ней писатель дал психологический портрет террористов на примере истории тюремного заключения М. Бердягина и Ф.М. Фрумкиной. Подчеркивались "беспримерная злоба" и "невыразимое томление без убийства" названных революционеров. Против статьи В.В. Розанова в защиту революционных идеалов выступили супруги Мережковские. Полемический ответ Розанова чете декадентов с размышлением "О психологии терроризма" (Новое время. 1909. 25 июля) был направлен против подстрекательской роли отечественной оппозиционной печати. Писатель категорически отверг любые попытки оправдания убийства и призвал своих собратьев по цеху журналистики "опасаться литературного сантиментализма, и по поводу нескольких гуманно-обобщенных фраз, сказанных в предсмертном экстазе и вовсе не выражающих коренной и постоянной натуры человека, нельзя развивать ту мысль, будто люди эти подняли руку на человека по причине ангельской своей доброты и невероятной любви к народу, к человечеству. Нет, кто убил - именно убил; кто хотел убить - именно хотел убить. Он ненавидел, он чувствовал гадливость к убиваемому - и этого нельзя ни переделать, ни затенить. Убил злой - вот вся моя мысль"(30).
Террор, по убеждению Розанова, "концентрировал в "эссенцию"" то, что с 1830-х годов писалось в либеральных изданиях о России: "здесь "сконцентрировалась" та гадливость к ней, которая сочилась из всякой заметки, из каждой "хроники" "Дела", "Отечественных Записок", "Русского Богатства"", из статей Герцена, Салтыкова-Щедрина, Петрищева, Мякотина, Пешехонова. В результате Россия разделилась на два лагеря: "1) гадов, которых надо "раздавить", и 2) золотую молодежь, святых героев, которые вправе раздавить". Молодежь, зараженная талантливым охаиванием российской действительности, взяла в руки бомбы и отправилась давить "гадов" со всей пылкостью юного отрицания и внушенной "гадливости ко всей русской земле"(31).
Убийство П.А. Столыпина глубоко потрясло писателя и вызвало радикализацию его позиции в национальном вопросе, ожесточив критику в адрес террора. В статье с программным названием "Террор против русского национализма" (Новое время. 1911. 4 сент.) Розанов обозначил основную причину трагической гибели премьера. "П.А. Столыпин крупными буквами начертал на своем знамени слова: "национальная политика". И принял мучение за это знамя. Социал-демократия здесь только прикраса ... Это показывает, как правильна точка зрения, кладущая национальную идею в зерно политики. Центробежные силы ... выступают вперед с кровавым насилием. Они не хотят примириться с главенством великорусского племени"(32). Именно П.А. Столыпину удалось, как считал публицист, вскрыть закулисные связи радикальных политиков-оппозиционеров с террором и предать их широкой огласке. "Явно, что Россия также враждебна какой-нибудь "Речи" и "Русским Ведомостям" ... По "Речи", "Русским Ведомостям", "Утру России" и множеству других левых газет именно Столыпин "виновник всех стихийных и всех социальных бедствий""(33).
Отстаивая консервативные позиции, В.В. Розанов указал на противоположность целей стоящих перед идеологами либеральной политики и традиционной ментальностью русского народа. "В благочестии зачаты и примерами святых угодников воспитаны. К этому бедность и труд. Это хорошо. Богатства нам не надо и никогда не надо. В этих условиях и образовался наш добрый народ, который - если предохранить его от развращения литературою и политикою - и останется таким. Злоба, как пузыри на коже, от ожога, начала выкатывать на народ впервые от социалистишек, от "хождения в народ" каинитов, пошедших с проповедью "встань брат на брата""(34).
Розанов подчеркивал, что безбожие и ницшеанская беспринципность террористов являются основными причинами их видимых "успехов" в борьбе с российской государственностью, несущей на своих плечах тяжкий крест ответственности перед Богом, царем и народом. В новом фильме К. Шахназарова "Всадник по имени смерть", поставленном на основе произведений террориста-литератора Б.В. Савинкова это представлено со всей полнотой и яркостью современного киноискусства. Герои фильма, хладнокровно несущие миру цинизм, разврат и смерть служит яркой иллюстрацией мыслям В.В. Розанова. "Революционеры берут тем, что они откровенны. "Хочу стрелять в брюхо", - и стреляет. До этого ни у кого духа не хватает. И они побеждают. Но если бы "черносотенник" ... прострелил на самом суде голову Гершуни, не дожидаясь "вынесения приговора" суда, - если бы публика на разбирательстве первомартовцев, перескочив через барьер, перестреляла хвастунишек от Желябова до Кибальчича ("такой ученый"), то революционеры, конечно, все до одного и давно были бы просто истреблены. Карпович выстрелил в горло Боголепову - "ничтоже сумняся", не спросив себя, нет ли у него детей, жены. "В Шлиссельбург он явился такой радостный и нас всех оживил", - пишет в воспоминаниях Фигнер. Но если бы этой Фигнер тамошняя стража "откровенно и физиологически радостно" сказала, что вы теперь, барышня, как человек - уже кончены, но остаетесь еще как женщина, а наши солдаты в этом нуждаются, ну и т. д., со всеми последствиями, - то, во-первых, что сказала бы об этом вся печать, радовавшаяся выстрелу Карповича? Во-вторых, как бы почувствовала себя в революционной роли Фигнер, да и вообще продолжали ли бы революционеры быть так храбры, как теперь, встретя такую "откровенность" в ответ на "откровенность". Едва ли. И победа революционеров, или их 50-летний успех, основывается на том, что они - бесчеловечны, а "старый стой", которого-"мерзавца" они истребляют, помнит "крест на себе" и не рашается совлечь с себя образ человеческий. Они - голые. Старый строй - в одежде. И они настолько и "дышат", насколько старый строй не допускает себя тоже "разоблачиться""(35).
Сущность революции писатель видел в том, "чтo она ест" и "чем все годы питалась". "В ней и не было иных соков, иной крови, как "ненавидим, проклинаем и хотим убивать". СМЕРТЬ - вот что было написано на их знамени, - этих кротких, которые так "ненавидели милитаризм" и дрожали при виде войсковой колонны. Которые прокляли Пушкина за одно стихотворение "Клеветникам России" и прокляли Лермонтова как "юнкера". Хорошо, милые идейные люди, питающиеся только книжками, где пишется о человечестве и гуманитарных идеалах"(36).
И по сей день остаются злободневными слова В.В. Розанова о революционном терроре, применимые к любой практике терроризма: "Молодая русская гражданственность увядает и засыхает среди этих подлейших убийств из-за угла, трусливых, ибо в девяти случаях из десяти они проходят безнаказанно - убийств, столь же безличных, бессудных, беспричинных, какие были совершены и в Варфоломеевскую ночь ... И это зверье обещает России что-то "новое" ... правительство русское не имеет ни малейшей нужды принимать в какое-нибудь соображение мысли и убеждения этих убийц, какие-нибудь их требования. С висельниками не разговаривают, подлецу руки не протягивают". Правительство "может говорить с населением, а не с подонками населения"(37).
Примечания
1. Розанов В.В. Собр. соч. Легенда о Великом инквизиторе Ф.М. Достоевского / Сост. А.Н. Николюкина, коммент. А.Н. Николюкина, А.В. Панова, С.Р. Федякина. М., 1996. С. 550.
2. Розанов В.В. Русская Карамазовщина // Новое время. 1906. 6 сентября.
3. Розанов В.В. Собр. соч. О писателях и писательстве / Сост., подг. текста и коммент. А.Н. Николюкина. М., 1995. С. 571.
4. Розанов В.В. Собр. соч. Мимолетное / Сост., подг. текста и коммент. А.Н. Николюкина. М., 1994. С.107-108.
5. Там же. С. 130.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
