75571-1 (670026), страница 3
Текст из файла (страница 3)
Ситуация изменилась, когда переговоры по «плану Шумана» завершились достижением согласованной позиции всех его участников и был вначале парафирован, а затем и подписан договор об образовании ЕОУС (соответственно, 19 марта и 18 апреля 1951 г.). В МИДе развернулась лихорадочная работа по подготовке справок и рекомендаций для руководства. Результаты, как уже отмечалось в нашей историографии, были весьма скудными: речь шла не об анализе, а скорее, о «разоблачении», подготовке аргументов для контрпропаганды. Пиком этой кампании стали советская нота правительству Франции от 11 сентября 1951 г. и статья Ю.Жукова в «Правде» от 22 сентября с её характерной концовкой: «План Шумана — это война! План Шумана — это безработица, нищета, голод!»27
Что касается пропаганды «друзей», то она, выходя за рамки не только фактов, но и элементарной логики, подрывала порой даже единственно имевший отношение к реальности лозунг советской дипломатии и «движения сторонников мира» в Европе — об угрозе возрождения германского милитаризма. В самом деле, если, как утверждалось в одном из документов правительства ГДР, «к настоящему времени самым ужасным и зловещим мероприятием правительства Аденауэра по ремилитаризации Западной Германии является участие в плане Шумана»28, то выходило, что консервация структур вермахта, создание военных баз, засилье в госаппарате бывших нацистов, репрессии против антифашистов — всё это нечто второстепенное, а вот истинная угроза исходит от... французов и тех немцев, которые хотят с ними сотрудничать в сфере экономики.
Впрочем, может быть, в советском руководстве (как и в МИДовском сообществе) искренне заблуждались насчёт «военной компоненты» ЕОУС? А может быть, и не заблуждались вовсе, а она, эта компонента, действительно там имманентно присутствовала, так что критика «плана Шумана» и участия в нем ФРГ была в принципе оправдана, хотя и не в такой утрированной форме, как это практиковалось в ГДР? Интересно, что единственный, пожалуй, российский историк, поставивший себе задачу серьёзно, на основании первоисточников исследовать отношение СССР к «плану Шумана», К.П.Зуева, как раз на эти вопросы ясного ответа не даёт. С одной стороны, она пишет, что «представители стран Запада и сами нередко давали повод для подозрений относительно связи "плана Шумана" с ремилитаризацией Западной Германии». С другой стороны, отмечая «односторонность» записки по этому поводу, составленной «ведущим экономистом МИДа», она, тем не менее, утверждает, что её автор «не без основания указывал, что "план Шумана" имеет своей целью восстановление и военного потенциала Западной Германии, что, собственно, не скрывали и его творцы»29.
Думается, пора всё-таки поставить все точки над i. «Повод» — это одно, «основания» — совсем другое; если Шуман говорил: «ЕОУС сможет открыть путь для военного сотрудничества между заинтересованными странами», — из этого не следует, что такое сотрудничество было его целью (и тем более основной); если Франция предложила ликвидировать Международный орган по Руру, то это никак не довод в пользу тезиса о потворстве западногерманскому милитаризму — иначе придётся обвинить в этом и... СССР, который всегда выступал против этого органа. Словом, называть советскую критику «плана Шумана» «односторонней» — это, по нашему мнению, слишком щадящая характеристика; налицо было стопроцентно фальшивая и неубедительная пропаганда30. Заметим вдобавок: неубедительная и для тех, кто её санкционировал. Во всяком случае, на полях одного из первых проектов ноты французскому правительству по вопросу о «плане Шумана» (он был подготовлен в 1-м Европейском отделе) против стандартных пассажей типа: «план Шумана» превращает Западную Германию в «военно-промышленный арсенал Североатлантического союза» и является «не чем иным, как стремлением сорвать подготовку мирного договора с Германией», — стоят ремарки: в первом случае — «Не доказано!», во втором — «Доказать!»31. Ремарки, по-видимому, сделаны В.М.Молотовым, которому был направлен данный проект. Разумеется, доказать ничего не удалось, и в конечном виде содержание ноты мало чем отличалось от первоначального варианта.
Можно ли найти в архивных документах МИДа признаки альтернативного подхода к планам европейской интеграции, которые проводили бы различие между экономическими и военнополитическими её аспектами и не рассматривали бы связь этих аспектов как нечто заранее предопределённое и неизбежное, в которых, наконец, можно было бы усмотреть какую-то симпатию к идее «третьей силы» в Европе?
На определённые размышления в этом плане может натолкнуть анализ предыстории известной «сталинской ноты» 1952 г. по германскому вопросу. Рассмотрим соответствующие факты. Уже в одном из первых проектов «основных положений мирного договора с Германией» (он был составлен руководителем 3-го Европейского отдела Грибановым и главой Миссии СССР в ГДР Г.М.Пушкиным и представлен руководству МИДа 15 сентября 1951 г.) содержится формулировка, достаточно явно направленная против ЕОУС:
«Угольная и сталелитейная промышленность Германии не должна включаться ни в какие всемирные или европейские объединения, связанные с реализацией агрессивных планов участников этих объединений, создающих угрозу миру и безопасности народов»32.
Проект этот был переработан, несколько по-иному структурирован; цитированная выше и фигурировавшая ранее в пункте 16 проекта фраза, стала частью пункта 3 раздела «Экономические положения», сохранившись, однако, в первозданном виде. Новый вариант 30 сентября 1951 г. был представлен В.М.Молотову, которому в тогдашней системе партийно-государственной иерархии принадлежало право определять, выносить ли тот или иной внешнеполитический документ на обсуждение «Инстанции» и в каком виде (это не делало его ключевой фигурой в принятии решений — ею оставался Сталин, и на них, возможно, могли влиять и другие члены Политбюро33, однако значение исполняемой Молотовым первоначальной экспертизы «входящих сигналов» не следует недооценивать). Проект был обсуждён в тот же день (или, вероятно, вечер) и возвращён в 3-й Европейский отдел с карандашными пометами в тексте и на полях. Мы не знаем, кто присутствовал при обсуждении (скорее всего, министр Вышинский и, вероятно, кто-то из Внешнеполитической комиссии ЦК ВКП(б), поскольку на сопроводительном письме к проекту имеется исходящий номер с аббревиатурой «ВК»34), однако вполне очевидно, что пометы, кто бы их ни сделал, отражали замечания лица, руководившего обсуждением, — Молотова. Помимо прочих тезисов проекта, его внимание привлёк и тот, что касался «угольной и сталелитейной промышленности Германии» и фиксировал крайне негативное отношение к европейской экономической интеграции. Против соответствующей фразы (приведённой выше) на полях стоит: «Это по газет.», т.е. «по-газетному», в слишком агитпроповском стиле, не подходящем для дипломатического демарша.
19 октября Грибанов посылает министру новый проект, «исправленный» в соответствии с его «указаниями». Пункт 4 «Экономических положений» в нём объединён с предшествующим, где шла речь о Руре как «неотъемлемой части Германии» и об упразднении органов, созданных «до вступления в силу мирного договора с иностранными державами по контролю над Руром», однако полностью сохранилась формулировка, вызвавшая замечание Молотова; оно было, видимо, сочтено несущественным.
«Антиинтеграционная» формула осталась и в новом проекте 3-го Европейского отдела, датированном 20 января 1952 г.35, но в подписанном заместителем министра иностранных дел А.А.Громыко пакете документов для «Инстанции» (с традиционным наименованием адресата «Товарищу Сталину И.В.»), очевидно просмотренном и одобренном Молотовым, она уже отсутствует. Нет её и в тексте «Основ мирного договора с Германией», приложенном к нотам правительствам США, Англии и Франции, которые Громыко вручил послам этих стран 10 марта 1952 г.
Нота вызвала почти единодушную реакцию отторжения в ведущих органах СМИ Запада, что отразило объективное состояние тогдашних отношений Восток-Запад. Пожалуй, одим из немногих диссонансом прозвучал комментарий «Франс пресс»: агентство, отражавшее позиции официальных французских кругов, намекало, что советское предложение о внеблоковом статусе объединённой Германии можно было бы обсудить, если бы с советской стороны ясно дали понять, что оно не распространяется на немецкое участие в Совете Европы и «плане Шумана»36. Понятно, что если бы советская программа, как это первоначально предусматривалось, однозначно исключила такое участие, то никаких «диссонансов» в западном лагере вообще не появилось бы. Отсутствие «антиинтеграционного» мотива в окончательной редакции советской ноты может в этом контексте трактоваться как чисто тактический шаг, направленный на стимулирование «межимпериалистических противоречий», а не как свидетельство принципиальных подвижек в советском отношении к строительству «единой Европы».
Это, по-видимому, самое правдоподобное объяснение, но не единственно возможное. Дело в том, что в последний год своей жизни Сталин всё больше склонялся к идее о неизбежности в будущем глубокого конфликта между США и Западной Европой, и это в значительной мере обусловливало довольно благодушное отношение с его стороны к перспективе усиления милитаристских и даже неонацистских тенденций в ФРГ. Многие исследователи обнаруживают в той же мартовской ноте 1952 г. явную апелляцию к немецкому национализму. И дело не в субъективных аберрациях одного Сталина. Ещё ранее, на Пражском совещании восьми министров иностранных дел «восточного блока», глава советской делегации В.М.Молотов, видимо, немало удивил присутствующих «друзей», когда призвал не ставить на одну доску всех гитлеровских генералов и не очень нападать на правительство Аденауэра, чтобы не упустить из виду главного врага — Америку37. Конечно, такой поворот в сторону «германской ориентации» был связан с крупными издержками: он мог ослабить антифашистский мотив в советской политике и пропаганде, в принципе весьма эффективный. Апелляция к антиамериканскому «европеизму» была бы более логичным вариантом. Трудно сказать, рассматривался ли подобный поворот в кругах высшего советского руководства. Пожалуй, единственным доводом в пользу этого тезиса может служить интересный факт, отмеченный в исследовании К.П.Зуевой: негативное упоминание о «плане Шумана» присутствовало в докладе Л.П.Берии по поводу 34-й годовщины Октябрьской революции 6 ноября 1951 г., однако в Отчётном докладе XIX съезду партии (октябрь 1952 г.) об этом плане нет ни слова38. В сочетании с изъятием соответствующего пассажа из текста готовившейся мартовской ноты 1952 г. по германскому вопросу это уже можно интерпретировать как тенденцию.
Тенденция эта если и была, то вскоре прервалась. Послесталинское руководство СССР взяло вначале курс на установление предпочтительных отношений с США, что ярко проявилось уже на Берлинской конференции министров иностранных дел четырёх держав в январе-феврале 1954 г. Глава советской делегации В.М.Молотов, продолжая метать громы и молнии по поводу планов создания Европейского оборонительного сообщества, неожиданно продемонстрировал поистине революционное изменение традиционной советской позиции в отношении НАТО — вплоть до намёков о возможности присоединения к нему39, что позднее получило официальное подтверждение в ноте Советского правительства правительствам западных держав от 31 марта 1954 г. Вопрос о серьёзности этого демарша требует, разумеется, дополнительного изучения, но в аспекте нашей темы важнее то, что ревизия отношения к НАТО не сопровождалась каким-либо смягчением полемики против европейских интеграционных планов, которые тогда вылились в проект «Европейского оборонительного сообщества» (ЕОС). Многие западные авторы недоумённо гадают над «странностью» советской политики: ценность ЕОС как военной организации, даже если бы её удалось создать, была очень сомнительной, тогда как НАТО представлял собой уже в те годы достаточно эффективно действовавший механизм, так что с точки зрения оборонных интересов СССР именно против НАТО следовало направлять главный удар в дипломатии и пропаганде. В действительности, ситуация была обратной. Более того: когда после провала ЕОС была осуществлена модель прямого вступления ФРГ в НАТО, причём с менее жёсткими мерами контроля в отношении создаваемого бундесвера, чем это предусматривалось в отношении западногерманского контингента в планировавшемся ЕОС, это не вызвало особо резкой реакции со стороны СССР. Пропаганда, естественно, бушевала и грозила всяческими «тяжёлыми последствиями» для тех, кто «потворствует немецкому реваншизму и милитаризму», однако в реальной политике всё выглядело по-иному: началось массированное сокращение вооружённых сил, был заключён Государственный договор с Австрией и, наконец, главного «реваншиста» Аденауэра с поклоном пригласили посетить Москву в целях нормализации двусторонних отношений. Судя по всему, вариант «атлантической интеграции» (ЗЕС-НАТО) устроил советское руководство куда больше, чем «европеистский» проект.
Некоторый интерес к «европеистским» моделям безопасности как более приемлемой альтернативе НАТО обнаружился, когда в преддверии визита Аденауэра в Москву со стороны его неофициальных эмиссаров (или тех, кого в советском руководстве считали таковыми) стали выдвигаться идеи о «совмещении» концепции ЗЕС и советского плана общеевропейской безопасности, выдвинутого ранее, на Берлинской конференции 1954 г. (об этом шла речь в беседе советского дипломата А.Г.Ковалёва с главным редактором «Ди вельт» Г.Церером 11 июня 1955 г.)40.
Подобные идеи, очевидно, присутствовали и у западногерманских социал-демократов; во всяком случае, в одной из плановых разработок МИДа к предполагавшейся встрече с делегацией СДПГ в перечне возможных вопросов со стороны гостей назывался такой: «Как относится СССР к плану СДП по созданию европейской системы безопасности путем вступления желающих европейских стран в ЗЕС?» Характерен и рекомендуемый ответ: «Предложение СДП можно было бы принять во внимание, если бы ЗЕС не носил подчиненного характера НАТО. Этот вопрос можно было бы обсудить, если ЗЕС не будет подчинен НАТО»41. Интересное совпадение: данная разработка датирована тем же днём — 11 июня 1955 г., когда имела место беседа Ковалёв-Церер.
Все эти идеи остались, однако, на уровне информационно-плановой работы и в практической дипломатии оказались невостребованными. Причин тому можно привести немало. Оформление жёсткой блоковой структуры в тогдашней Европе (в ответ на вступление ФРГ в НАТО был создан Варшавский пакт) снижало, если вообще не сводило на нет, реалистичность общеевропейской модели безопасности. Согласилось ли бы, положим, тогдашнее советское руководство с тем, чтобы «отпустить» кого-либо из «желающих» членов ОВД в ЗЕС, даже если бы последний был реформирован в сторону отделения от НАТО? Согласились ли бы в НАТО на такую «расцепку»? Были ли в Европе достаточно влиятельные силы, чтобы добиться такой эволюции ЗЕС и НАТО? Очень и очень сомнительно.
Заметим и ещё один момент: если в концептуальном плане советские оценки военно-политического аспекта европейской интеграции могли меняться, то отношение к принципу наднациональности и его воплощению в экономической сфере (ЕОУС — Общий рынок — ЕЭС) оставалось неизменно отрицательным, хотя именно от экономического аспекта движения за «единую Европу» угрозы безопасности для СССР было менее всего. Более того, опыт Западной Европы мог бы стать полезным образцом для более органичной интеграции в рамках «социалистического содружества». Конечно, остается спорным вопрос, была ли такая интеграция возможна в принципе.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
