75571-1 (670026), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Мы требуем от движения Сопротивления прямо заявить, что независимость Франции и восстановление её величия в соответствии со священной волей всех её героических сынов являются первостепенным и ведущим принципом её будущей внешней политики»10.
Общий вывод документа — проект СФИО никуда не годится и должен быть отвергнут. Упомянутый В.ёЛипгенс ещё во введении к своей публикации выносит довольно строгий приговор в адрес тех, кто определял тогдашнюю линию политики СССР и международного коммунистического движения (основываясь, кстати, не только на опубликованном им документе ФКП, но и на некоторых материалах из тогдашней советской печати). По его мнению, если в конце 20-х — начале 30-х годов XX в. у СССР были определённые основания говорить о «буржуазном» и даже «интервенционистском» характере планов «пан-Европы», то за время войны содержание их кардинально изменилось: за «европейскую федерацию» отныне выступали уже левые силы, чуждые антисоветизму; советские лидеры либо «не поняли», либо «намеренно исказили» эту истину11.
При всём уважении к одному из зачинателей научного изучения движения за единую Европу и, безусловно, лучшему его знатоку, трудно безоговорочно принять эту его мысль. Прежде всего, фактом было то, что за единую Европу выступали в период Второй мировой войны отнюдь не только левые силы. Соответствующие лозунги активно муссировались геббельсовской пропагандой; в частности, создание легионов СС из ненемецкого населения оккупированных фашистской Германией стран как раз шло под маркой «европейского объединения». В цитированном сборнике, составленном и откомментированном В.Липгенсом, содержатся факты, противоречащие его концепции. Как раз в 1943 — 1944 гг. к французскому Сопротивлению в его «европеистской» ипостаси стали примыкать лица весьма правых взглядов, ранее прямо или косвенно поддерживавшие фашистский режим; объясняли они изменение своей ориентации очень просто: они были за Гитлера, потому что надеялись, что он объединит Европу; теперь они против него, потому что это ему не удалось12. А близкий к голлистам публицист Л.Амон прямо объяснил своё неприятие идеи «единой Европы» тем обстоятельством, что за неё активнее всех ратуют «Гитлер и Виши» (а кроме того, тем, что утрата европейскими государствами своего суверенитета откроет двери для неограниченной американской экспансии)13.
Сложная борьба по вопросу, поддерживать или не поддерживать идею «Соединённых Штатов Европы», шла в Великобритании. За неё выступал, например, С.Криппс, деятель довольно левого толка, против — видный дипломат консерватор Г.Джебб: «...объединённая Европа, — аргументировал он, — окажется фактически германской Европой»14. Казалось, это подтверждает мысль о размежевании «левых» и «правых» как её формулирует В.Липгенс: первые — за интеграцию, вторые — против. Но вот ещё один факт: специальная комиссия, созданная лейбористской партией для обсуждения проектов послевоенного мира (возглавлял X.Дальтон), после консультаций с представителями других социалистических партий Европы пришла к выводу о нежелательности создания «интегрированного» и «федерированного» объединения стран континента — тем более на «наднациональной основе»15. Если же говорить о настроениях не в элите, а в «низах», то там вообще идея каких-то надгосударственных объединений не пользовалась какой-либо популярностью. Это мнение высказывает, в частности, прямо полемизируя с Липгенсом, другой немецкий историк — Т.Шидер, и с ним можно согласиться; возражение вызывает лишь то, что этот массовый настрой он несколько презрительно именует выражением «примитивного патриотизма»16.
В недавно вышедшем сборнике по истории советской политики в германском вопросе опубликована запись беседы Сталина и Черчилля 17 октября 1944 г., во время визита последнего в Москву. Там, в частности, впервые приведён весьма любопытный обмен мнениями по вопросу о будущем Европы:
«Черчилль заявляет, что зло в Европе заключалось в том, что существовало 10 — 15 различных валют, несколько дюжин таможен. Все это мешало торговле. Он, Черчилль, хочет видеть Европу процветающей, и потому представляется целесообразным найти некоторую форму экономического объединения государств Европы в виде, например, таможенного союза.
Тов. Сталин заявляет, что в первые три-четыре года после войны в Венгрии, Чехословакии и Польше будут преобладать настроения национализма. Первым желанием этих народов будет желание устроить по-своему свою национальную жизнь. Эти народы будут противиться ущемлению их прав путем объединения их с другими странами. Поэтому едва ли народы европейских стран согласятся на создание таможенных союзов. До какой степени режим Гитлера развил национальные чувства, показывает пример Югославии, где не только хорваты, но и черногорцы, словены и сербы и мелкие национальности — все хотят иметь свою автономию. В первые годы после войны над другими желаниями народов будет превалировать желание пожить полной национальной жизнью без помех. После прошлой мировой войны были созданы некоторые несостоятельные государства, и они потерпели банкротство, так как их создание было малообоснованно. Но теперь было бы опасно кинуться в другую крайность и заставлять малые народы объединяться друг с другом. Трудно представить себе, чтобы чехи и венгры, даже чехи и поляки нашли общий язык. Поэтому он, тов. Сталин, считает, что сейчас невозможно думать об объединениях, хотя в будущем они не исключены»17.
Сравнивая высказывания обоих собеседников, поневоле приходишь к контрастному суждению: Черчилль — прожектёр-утопист, Сталин — трезвый реалист. Разумеется, если выйти за рамки этого диалога и вспомнить, что тот же Сталин при других случаях говорил совсем иное — например, о желательности «создать из Болгарии и Югославии двуединое государство», о «союзе славянских народов»18, то вывод о его реализме окажется далеко не очевидным. Тем более, если вспомнить практику создания им «социалистического лагеря», где суверенитет отдельных входивших в него стран оказывался чистой формальностью. Однако, насчёт того, что к моменту окончания войны Европа ещё не «дозрела» до интеграции как актуальной задачи дня, во всяком случае с точки зрения массовой психологии её народов, — в этом Сталин, пожалуй, был прав.
Другое дело — было ли это соображение главной и решающей причиной оппозиции руководства Советского Союза (как и следовавших за ним компартий) планам и проектам в духе «европейской идеи»? В этом позволительно усомниться. Общественное мнение никогда не играло для Сталина и его окружения роли ограничителя их мыслей и действий. На наш взгляд, более существенным фактором, определившим отрицательное отношение советского руководства к европейской интеграции, было то обстоятельство, что ни один из её проектантов не предполагал участия в ней Советского Союза, и, более того, такая интеграция означала фактически противопоставление всей, или почти всей, Европы Советскому Союзу. Об этом редко говорилось; пожалуй, из многочисленных проповедников европейской идеи прямо высказался лишь упоминавшийся выше Г.Брейлсфорд, причём в довольно специфическом контексте: Советский Союз был поставлен на одну доску с... фашистской Испанией; ни та ни другая страна, давал понять Брейлсфорд, не может стать членом единой Европы, пока не изменит своего внутреннего строя19.
В принципе, если стоять на почве тождества «единая Европа = демократическая Европа», против этой аргументации было бы трудно что-либо возразить. Но столь же ясно, что советское руководство такую аргументацию принять никак не могло, поскольку, помимо прочего, она подразумевала, что Советский Союз останется в Европе один, без союзников, перед лицом «единого капиталистического фронта». В лучшем случае из этого «фронта» выпадала бы только Испания, но это было небольшим утешением. Столь же мало оптимизма могла внушить программа демократических и даже антимонополистических преобразований, которую Брейлсфорд рисовал как непременное условие создания подлинно единой Европы; выглядело это вполне утопично — таким и оказалось в действительности. Вывод, с точки зрения обитателей Кремля, был очевиден: европейская интеграция была и остаётся орудием антисоветчиков, а тот, кто это высказал со всей ясностью, заслуживает соответствующей кары. Она и последовала — в виде бичующего памфлета Ильи Эренбурга, в котором Г.Брейлсфорд назван «бесчеловечным человеколюбцем», правда, не за европеизм, а за слишком мягкое отношение к немцам (кстати, побеждённую Германию он действительно считал — в отличие от победоносного Советского Союза — подходящим кандидатом в «единую Европу»)20.
Но, может быть, Брейлсфорд был исключением из «европеистов» и В.Липгенс был всё-таки прав, когда упрекал советских лидеров в чрезмерной подозрительности? Увы, это не так. Действительно, авторы различных европеистских проектов, как правило, вставляли в них дежурные фразы типа того, что они «не мыслят международного сообщества без равноправного, лояльного и основанного на доверии сотрудничества с СССР», как это говорилось в вышеназванном документе СФИО21, что «социалистическая внешняя политика должна проводиться в теснейшем взаимодействии с Союзом Социалистических Советских Республик», как было торжественно декларировано в «Бухенвальдском манифесте» от 13 апреля 1945 г., учредительном документе «Союза демократических социалистов» Германии22. Последний документ, кстати сказать, часто интерпретируется как ярчайшее выражение идеологии «третьей силы» — европейского неучастия в блоковом противостоянии, которая могла бы предотвратить «холодную войну», если бы не была лишена жизненной силы действиями США и СССР, а поскольку «Союз демократических социалистов» был задавлен совместными усилиями немецких коммунистов и советских оккупационных властей, то в данном случае вина однозначно возлагается на «Восток».
Можно ли, однако, считать «Бухенвальдский манифест» (рассмотрим его как пример левых, но некоммунистических концепций) программой «третьей силы»? Ведь идея «взаимодействия» с СССР осталась на уровне простой декларации, а конкретно программа «социалистической внешней политики» предусматривала только «примирение немцев с поляками и французами» (как будто только эти две нации стали жертвой нацистской агрессии!) и «вхождение Германии в англо-саксонский культурный круг»23. Это не так уж далеко от идей будущей фултонской речи Черчилля. Ничего похожего на «третью силу» здесь обнаружить невозможно.
Не лучший вариант избрало и официальное руководство воссозданной социал-демократической партии Германии во главе с Гротеволем, Гниффке и Дарендорфом. Чтобы обойти «слева» коммунистов, они выдвинули лозунг «восточной ориентации», что подорвало их кредит и у Запада, и у большинства немцев и вдобавок отнюдь не спасло от потери самостоятельности в рамках вскоре образованной СЕПГ.
Если оценивать действия тогдашнего советского руководства, то ему, разумеется, можно предъявить немало претензий и упрёков: идейную борьбу оно подменяло окриками и грубыми административными мерами (история создания той же СЕПГ — показательный пример, если говорить о германских делах). Но, по нашему мнению, было бы вряд ли правомерно добавлять сюда ещё один упрёк — что со стороны СССР не было оказано должной поддержки европейским левым, выступавшим за единую Европу в виде «третьей силы». Увы, левые не смогли или не захотели создать убедительную концепцию такого рода (если говорить о коммунистах, то с ними вопрос был ясен — они, конечно, не хотели), так что поддерживать-то, по существу, было нечего, а соглашаться на «европейский проект» как на простое распространение «англо-саксонского культурного круга» — это явно противоречило национальным интересам СССР, даже если отвлечься от императивов коммунистической идеологии. Другое дело — насколько адекватно были найдены методы ответа на вызов европейской (вернее, западноевропейской) интеграции со стороны СССР в ситуации, когда он уже возглавлял «социалистический лагерь». Об этом — во второй части статьи.
* * *
Первым практическим шагом европейской интеграции стал так называемый «план Шумана»: на его основе было создано «Европейское объединение угля и стали», являвшее собой первую в Европе наднациональную организацию, в управление которой перешла тяжёлая промышленность шести стран — ФРГ, Франции, Италии, Бельгии, Голландии и Люксембурга. План был обнародован в виде декларации французского правительства от 9 мая и стал предметом обсуждения на Лондонской конференции министров иностранных дел США, Англии и Франции, проходившей с 11 по 13 мая 1950 г.
Первая реакция советских аналитиков на этот план появилась необычайно быстро, можно сказать, почти мгновенно. В «Краткой справке» по итогам Лондонской конференции, составленной четырьмя авторами, представлявшими, очевидно, некий мозговой центр тогдашнего МИДа (Г.Ф.Саксин, В.Г.Трухановский, Н.Ф.Луньков, Г.А.Ратиани), по поводу «предложения Шумана» прежде всего категорически заявлено, что оно «внесено им по указанию американского правительства»24. Далее столь же категорично утверждается, что «основной смысл этого предложения заключается в том, чтобы под руководством американских правящих кругов создать в Западной Европе военно-промышленную базу для агрессивного западного блока». По сути, единственным доводом в пользу тезиса об «американском плане» стало то, что в его разработке «активное участие принимал Моне (так в тексте; правильно Моннэ. — А.Ф.), французский миллиардер, тесно связанный с американскими финансовыми кругами».
В справке отмечается, кроме того, что планируемое объединение («слияние») индустриальных мощностей Франции и ФРГ будет «конкурентом» Великобритании, в связи с чем английский министр иностранных дел Э.Бевин занял по отношению к французской инициативе «осторожную позицию». Контрастом подчёркнуто позитивное отношение к ней со стороны ФРГ, хотя выбранный для подтверждения этого тезиса пассаж из выступления канцлера Аденауэра 11 мая (в изложении четвёрки: «осуществление этого проекта предоставит возможность германским капиталистам проникнуть во французские колонии в Африке»), разумеется, отражает не главное в интересе западногерманских кругов к «плану Шумана». Заканчивается раздел (и вся справка) изложением «демагогического заявления» Шумана о «возможном участии СССР и стран Восточной Европы в его плане»: мол, русские в принципе могут претендовать на «право контроля над Лотарингией и английскими промышленными центрами», но лишь в том случае, если западные державы получат право контроля над «индустриальными бассейнами Урала и Кавказа»25.
Оценивая эту первую советскую реакцию на «план Шумана» и сравнивая её с прогнозами, которые ранее давались МИДом относительно возможной повестки дня и решений Лондонской конференции, можно отметить известное снижение алармистского тона. В справке от 26 апреля, например, предрекалось, что три державы «выдвинут демагогическое предложение о проведении общегерманских выборов или плебисцита об объединении Германии», поставят вопрос о включении Западного Берлина в ФРГ в качестве 12-й земли и даже примут «совместную декларацию, требующую возвращения Германии находящихся сейчас под управлением Польши территорий за линией Одер-Нейсе»26. Ни один из этих крайне неприятных для советской стороны сюжетов в Лондоне не был затронут, и этот факт был воспринят аналитиками МИДа с чувством явного облегчения. В этом контексте «план Шумана» был воспринят скорее как некое отступление Запада от крайне агрессивного курса, если и грозящее чем-то, то лишь в долгосрочной, но никак не в краткосрочной перспективе. Соответственно если справка от 26 апреля завершалась изложением развёрнутой программы «ответных мер», то в документе от 14 мая ничего подобного уже не было. Вряд ли это было упущение авторов, вызванное спешкой или атмосферой выходного дня. В целом первая реакция на «план Шумана» была спокойной.
Тот же тон характерен для аналитических материалов МИДа в последующий период. Обострение международной обстановки в связи с началом войны в Корее вызвало некоторое увеличение записок и справок по вопросу о «ремилитаризации Западной Германии», однако на первом месте в них фигурировали цифры (крайне противоречивые и малообоснованные) о немецких «военных формированиях» и о военном производстве, фамилии «бывших гитлеровских генералов», используемых в качестве «советников» западных оккупационных властей, факты о репрессиях против коммунистов и т.д. Не делалось никакого различия между «атлантизмом» и «европеизмом»; характерной была формула о «вовлечении ФРГ в "европейское содружество", т.е. в Североатлантический пакт», причём по труднообъяснимой логике в первую очередь критика обращалась против «Европейского Совета» (правильно «Совет Европы». — А.Ф.), который занимался чисто гуманитарными вопросами, и лишь во вторую, невнятной скороговоркой — против планов экономической интеграции (впрочем, сам такой термин ещё не употреблялся). Характерно, что в документе 3-го Европейского отдела МИД СССР от 5 сентября 1950 г., направленном за подписью его начальника М.Г.Грибанова министру иностранных дел СССР А.Я.Вышинскому, содержится рекомендация отложить посылку каких-либо официальных протестов западным державам по поводу ремилитаризации Западной Германии, равно как и развёртывание соответствующей кампании в прессе.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
