irpc2 (668761), страница 3

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 3)

Внутрицерковное движение кончилось победой официальной реформы. Дворянско-московская церковь нашла свое кредо и при его помощи стала утверждать свое господство. Осужденные служители старой веры, однако не подчинились и ушли «в раскол», т.е. отклонились от официальной церкви и продолжали с ней борьбу разными способами.

С конца 60-х годов 17 века Московское государство неоднократно потрясается восстаниями, возникающими в разных местах, как в центре, в самой Москве, так и на окраинах, на далеком севере и на Дону. Почти все эти движения носят религиозную окраску.

В практической жизни крестьянина большое значение имели пережитки старинных магических манипуляций, чем обряды нового христианского культа.

В XVIII в. в различных слоях рас­кола началась внутренняя дифференциация, которая при­вела единое течение раскола к противоположностям, по­ставила различные элементы раскола друг против друга. В этом развитии противоположностей и крайностей, в раз­витии борьбы между отдельными течениями внутри рас­кола самый термин «раскол» потерялся и обезличился. Новые формы жизни принесли с собою новые силы, но­вые организации и новые клички. Если XVII в. был геро­ическим, то XVIII — был веком эпигонов.

Конец XVII в., весь XVIII и первые 60 лет XIX в. русской истории проходят под знаком крепостного права. На базе крепостного хо­зяйства проходит первый этап своего развития товар­ное земледельческое производство помещика, выраста­ет торговый капитал и пускает первые свои ростки промышленный капитал. Явления церковной жизни, однако, тесно переплелись с политическими явлениями, ибо церковь начиная с

20-х годов XVIII в. из фактической служанки государства формально превращается в орудие государственного управления. Перемены, происходящие в церкви, всегда являются следствием перемен в политической жизни. Церковь совершенно утрачивает способность к каким-либо самостоятельным выступлениям и действует лишь как одно из учрежде­ний самодержавия.

Контроль был вверен обер-прокурору синода, светскому чиновнику, названному в официальной инст­рукции 1722 г. «оком государя и стряпчим по делам го­сударственным». Он, подобно обер-прокурору сената, обязан был «смотреть накрепко, дабы синод свою долж­ность хранил и во всех делах истинно, ревностно и по­рядочно без потеряния времени по регламентам и ука­зам отправлял», «также должен накрепко смотреть, да­бы синод в своем звании праведно и нелицемерно посту­пал». В случае упущении или нарушений указов и рег­ламентов обер-прокурор должен был предлагать синоду, «дабы исправили»; «а ежели не послушают, то должен в тот час протестовать и иное дело остановить, и немед­ленно донесть нам (императору).

«Попечение» синода о церковных вотчинах привело не только к уменьшению доходов казны, но также и к таким последствиям, которые стали грозить безопасно­сти дворянского государства. Эксплуатация крестьян ар­хиерейских и монастырских вотчин приняла неслыхан­ные по жестокости и грабительству размеры; на кресть­ян сыпались как из рога изобилия лишние сборы и по­винности, «всяческие обиды и разорения».

Плоды реформы правительство пожало в начале XIX в., когда старые, уже не удовлетворявшие новым требованиям коллегии были заменены министер­ствами, в которых строго проводился принцип едино­личного управления.

В 1718 г. были закрыты все домовые церкви, кроме церквей, принадлежавших чле­нам императорской фамилии, «ибо сие лишнее есть и от единой спеси деется, и духовному чину укоритель­ное: ходили бы господа к церквам приходским и не стыдились бы быть братиею хотя и крестьян своих в обществе христианском», мотивирует эту меру задним числом Духовный Регламент. Таким образом, частный культ был запрещен, и вместо домашних духовников, своих холопов, прихожане должны были обращаться к приходским духовникам, служителям государствен­ной церкви.

Стремления правительства к уменьшению числа лиц духовного сословия идут в XVIII в. по двум направле­ниям. Первый, как будто рациональный, путь к разре­шению проблемы заключался в установлении нормаль­ных штатов приходского духовенства.

Государственная церковь должна была прежде всего и главным образом исполнять те обязанности, которые на нее возлагало государство.

Вопрос об идеологии был больным вопросом в XVIII в. XVII век еще не знал его; пока нерушима стоя­ла «старая вера», отправление обрядового культа было в то же время и самым главным делом веры. Ре­форма Никона разрушила старую веру, но не дала ни­чего взамен ее, в конце концов и сам Никон усомнился в правильности той «новой веры», какую принесли с собой исправленные по греческим образцам служебники. Но­вый обряд не мог приобрести такого же авторитета, как старый. И уже при Никоне высказывается мысль, что дело не в обряде, а в религиозной теории, т. е. в том, что всегда было на последнем плане в дониконовской церкви.

До конца 19 века новая «богословия» туго прививалась к духовной среде.

Дела о «суевериях», т. е. о явлении новых икон, от которых про­исходят чудеса, о появлении юродивых и благочестивых целителей молитвой различных болезней не сходят с консисторских столов в течение XVII и XIX вв. Отноше­ние к таким делам почти всегда было самое строгое, хотя бы виновники их были самыми ортодоксальными людь­ми. Зато провозглашение новых святых и новых мощей, происходившее официальным образом, всегда обстав­лялось самым торжественным образом, при непремен­ном участии высокопоставленных особ. В этих случаях церковь всегда умела блеснуть в качестве «руководи­тельницы» народной массы. Сами императоры, кончая Николаем II, нередко принимали здесь активное уча­стие, и эти празднества для объективного наблюдателя всегда получали любопытный и весьма поучительный смысл.

В первой половине XVIII в. правительство вместе с синодом вело свирепую борьбу против раскольничьих общин, сложившихся в конце XVII в. на различных ок­раинах Московского государства. Поэтому начиная с XVIII в. новые общины раскольников слагаются пре­имущественно за рубежом. Это была такая же оживлен­ная эмиграция и по таким же мотивам, как эмиграция из Англии пуритан в XVI в. и индепендентов в XVI и XVII вв. С особенной силой эта эмиграция шла во время бироновщины, в 30-х годах XVIII в., когда вакханалия властей над раскольниками достигла ужасающих размеров. К концу XVIII в. регистрированных расколь­ников по берегам Оки и Волги только в пределах Ниже­городского края .насчитывалось до 46000. В пристанях и приречных слободах старообрядцы захватили в свои руки все судостроение и торговлю, совершенно оттеснив в сторону немногочисленное купечество, державшееся никонианства.

В середине XVIII в. старообрядческая буржуазия, российская и зарубежная, обладала уже «великими про­мыслами и торгами». Правительство Екатерины II учло это обстоятельство как финансовую возможность и отме­нило целый ряд ограничений, взвалив зато на плечи ста­рообрядцев тягло на общем основании. В конце 1762 г. был опубликован манифест Екатерины, призывавший в Россию селиться людей всех «наций», «кроме жидов», а также приглашавший вернуться в Россию всех русских беглецов, обещая им прощение преступлений и другие «матерняя щедроты». Под беглецами в первую голову, как разъяснил сенат, разумелись раскольники; кроме права вернуться им были обещаны и другие льготы: раз­решение не брить бороду, носить какое хотят платье, шесть лет свободы от всяких податей и работ; каждый имел право либо вернуться к прежнему помещику (!) либо записаться в государственные крестьяне или в ку­печество.

В XVIII в. в поло­жении крестьянства, по существу, не было перемен; были только моменты особого обострения крепостного права, но не было таких моментов, которые открывали бы перед крестьянином перспективы лучшего будущего. XIX в. начался указом о свободных хлебопашцах, за­тем началась агония крепостного права в виде аракчеевщины и тисков николаевской эпохи; после этого пришла эмансипация, которая при всей ее половинчатости все-таки глубоко затронула крестьянский быт и заставила мужицкую мысль шевелиться несколько быстрее, чем раньше. Поэтому и религиозная жизнь крестьянства в XIX в. неизмеримо богаче, чем в XVII или XVIII в.: секты появляются одна за другой в бесчисленном количестве.

Крестьянство, по самому существу своему поставлен­ное лицом к лицу со стихийными силами природы, для него таинственными и неведомыми, не в силах уйти из сферы религиозного мышления. Даже простое бегство от невыносимых условий жизни оно облекло в религиозную форму, возвело в религиозный принцип жизни. Бегство и странничество, естественные житейские явления 18 века, служившие для крестьянства чуть ли не единственным выходом из тисков тогдашней жизни, получали религиозную санкцию и были легко исполнимыми заповедями.

К последней четверти XVII в. относится начало двух других крупных течений сектантства, возникших в кре­стьянской среде,—духоборчества и молоканства. Секты «духовных христиан», как называли себя и те и другие, сформировались в последней четверти XVIII в.. Духоборцы появились в Екатеринославской губернии, среди казачьего населения, которое в царствование Ека­терины было до крайности стеснено и разорено раздача­ми, украинских казачьих земель помещикам; молокане одновременно с ними дали о себе знать в Тамбовской гу­бернии-—отчасти среди крестьян, отчасти среди мелкого городского мещанства и ремесленничества. Между той и другой сектой много общего, и вначале власти духовные и светские их путали; однако между ними есть и разли­чия, которые объясняются не совсем одинаковым соци­альным составом и различными условиями их быта.

Молоканство и духоборчество молочноводского перио­да были типичными проявлениями коммунистического сектантства в период разложения крепостного права, когда крестьянство жило между крепостным игом и освобождением без земли. Всякая подобная религиозная организация неми­нуемо превращалась в орудие накопления для части ее членов и таким путем особенно быстро становилась организацией господства и эксплуатации. На иллюзиях никогда нельзя строить ни свободы, ни равенства, ни ма­териального благополучия трудящихся масс.

Торгово-промышленный рогожский союз в первые 30 лет XIX в. выступил в новой, еще почти неслыханной в России, роли. Крестьянам был прямой расчет переходить в старообрядчество, ибо перед ними откры­валась перспектива быстрого выхода из крепостного со­стояния и избавления .от рекрутчины.

Правительство Николая I плохо разбиралось в раз­личных раскольничьих направлениях и толках, но оно ставило себе определенную и вполне понятную с его точ­ки зрения задачу: разрушить основу раскола посредством экспроприации его имуществ и разгрома его организа­ций—как благотворительных, так и богослужебных.

Между тем с падением крепостного права обстоятельства для старообрядчества складывались необыкновенно благоприятно. Начиная с 60-х годов раскол растет настолько быстро, что все население к концу

70-х годов делится почти поровну между православием и расколом.

В то время как старообрядческая поповщинская цер­ковь неуклонно шла по ясной и неизменной линии своего развития, беспоповщинские организации, как и в XVIII в., продолжали переживать значительные колебания, прохо­дя через смены оживления и упадка, и не могли так же прочно укрепиться, как поповщина, отчасти вследствие репрессий правительства, отчасти в силу раздиравших их внутренних противоречий и слабости той почвы, на кото­рой они находились. Поповщинская церковь организова­ла массы, раскинув свои общины по всей России и связав их сначала единством культа, а затем единством и куль­та и иерархии. Беспоповщинские организации были авто­номными общинами, мало связанными одна с другой; в каждой из них слагались свои обычаи и своя идеология.

Подобно беспоповщине, роль организующей первона­чальное накопление силы сыграли в начале XIX в. и скопческие организации, действуя в среде сначала торго­во-промышленного, а затем ссудного приложения капи­тала. Специфической особенностью скопчества была его способность содействовать быстрейшему процессу диф­ференциации крестьянства и вытягивать из деревни в го­род наиболее податливые и подходящие для капитала элементы.

Золотое время для скопчества окончилось в 20-х годах 19 века.

После 1861 г. сектантст­во получило чрезвычайно широкое распространение и обнаружило целый ряд новых форм и видоизменений, обусловленных пореформенной экономикой и бытом го­рода и деревни. Многочисленные секты пореформенно­го периода резко распадаются на две группы — на секты чисто крестьянского характера, возникшие в связи с про­ведением реформы 1861 г., и на секты мелкобуржуаз­ные, смешанного состава, вбиравшие в себя мелкобуржу­азные и полукапиталистические элементы деревни и города и возникавшие в связи с быстрым ростом капита­лизма после 1861 г., который разлагал деревню на про­тивоположные полюсы и питал на первых порах мелкую буржуазию города — кустарей, лавочников, мелких хозяйчиков ремесленных мастерских и небольших фаб­рик и заводов. В то время как секты первой категории отличались известными индивидуальными чертами, свя­занными со злобой дня, секты второй категории обнаруживают некоторые общие черты, в особенности ослабление коммунистических и мистических тенден­ций, заменяющихся нередко самой откровенной защитой частной собственности и рационализмом в догматике и в обрядности. Если секты первой категории были еще организациями борьбы трудящихся, то секты второй категории были уже неприкрытыми организациями эксплуатации и если боролись, то только со своим злей­шим конкурентом в этой области—синодальной цер­ковью.

В начале 70-х годов обнаружилось в некоторых де­ревнях Екатеринбургского уезда повальное бегство кре­стьян в леса со всем скарбом и детьми. Следствие выяс­нило, что крестьяне уходят в лес от антихриста, царя­щего якобы теперь в мире; всякий, кто не хочет принять его печать, должен уходить в пустыню. Печать антихри­ста—это деньги; она распространяется всюду в куплях-продажах, и всякий, кто что-либо покупает или продает, принимает печать антихриста. Одновременно с этими вполне ясными сектами появи­лась в северной части Вятской губернии еще одна секта, которую некоторые корреспонденты Пругавина считали даже не сектой, а скорее политической группой.

Уральские секты эпохи эмансипации вращаются еще в среде старых представлений и формул в зависимости от хозяйственной отсталости Приуралья, для которого эмансипация была тяжелым, мучительным переломом. Во внутренней России эмансипация дала новые формы сектантства. Она покончила со старыми примитивными формами мессианизма и со связанной с ними мистикой, выдвинув практические задачи, продиктованные новыми условиями быта. Эта перемена в характере сектантства была обусловлена историческим ходом событий, опроки­нувшим эсхатологические ожидания. Взамен конца света пришла эмансипация. Оставалось либо отбросить совсем эсхатологию и искать новые религиозные пути, либо со­хранить эсхатологию в официальной церковной оправе, пойдя на примирение с церковью. Вследствие этого раз­витие сектантства на старых началах после реформы 1861 г. приостановилось. Но уже в 60-х годах обнаружи­лись следствия частичной экспроприации крестьянства. Жизнеспособными и получившими широкое разви­тие оказались именно те секты, которые были связаны с процессами накопления, твердо держались принципа частной собственности и ставили своей задачей содей­ствие обогащению своих сочленов. Такие секты появи­лись также в Херсонщине, откуда они распространились по соседним украинским губерниям.

В 90-х годах начинается быстрый процесс нивели­ровки различий между всеми мелкобуржуазными штун-дистскими толками и постепенное слияние их в одну ор­ганизацию. Этот процесс проходит под знаменем так на­зываемого баптизма. Последний проник в Россию из-за границы в 70-х годах, сначала в немецкие колонии. Сохраняя в основном характер евангелической секты, баптизм отличался от остальных сект этого рода тем, что не признавал крещения над младенцами, требуя созна­тельного отношения крещаемого к этому обряду, и пото­му устанавливал для вновь вступивших в секту пере­крещивание. Общины были организованы в «Союз баптистов России», с центральными съездами, центральным советом и с центральной кассой взаимопо­мощи, имевшей свои филиалы на местах.

Этот блестящий успех баптизма объясняется тем, что за баптизмом стояла уже сила международного капита­ла. Баптистские организации в Европе и в особенности в Америке были еще в 90-х годах захвачены в свои руки капиталистами, промышленными и финансовыми, сумев­шими путем финансирования баптистских общин прев­ратить их наставников в своих агентов. Острие было на­правлено, конечно, в рабочие кварталы; вербовкой ра­бочих в баптизм стремились отвлечь пролетариев от их классовой борьбы и создать кадры штрейкбрехеров. Бап­тизм в руках капитала оказался чрезвычайно гибким и плодотворным орудием, и в 1905 г. он приобрел уже международный характер: был организован Всемирный баптистский союз. Усиленная пропаганда баптизма в России, которая велась под руковод­ством и при живейшем участии проповедников из-за границы, совпадает с проникновением в Россию иност­ранного промышленного и финансового капитала.

Характеристики

Список файлов реферата