21171-1 (667723), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Но точнее было бы сказать, что общая картина русской истории, как ее воспринимал и оценивал народ, дана была всей гаммой произведений исторического фольклора: не только преданиями и песнями, но и былинами, и героическими сказаниями, и историческими легендами, и той частью исторических баллад, которую принято относить к духовным стихам. А продолжив конкретизацию, следует напомнить и о древних разновидностях исторической песни, почти целиком вышедших из устного репертуара раньше, чем началось интенсивное записывание фольклора учеными собирателями. Это интересные жанры устной поэзии, теснее, чем хроникальные песни и исторические баллады, связанные с повседневным бытом Древней Руси: песни-прославления, песни-оплакивания и песни-поношения. Наиболее заметно представлены в устном репертуаре XIX века оказались следы распространения второй разновидности. Начиная с Ивана III и кончая Александром II смерть каждого царя или императора, оставившего устойчивый след в народной памяти, отмечена особой песней, которая рисует обычно картину его оплакивания стоящим у гроба часовым, но по существу выражает народную скорбь по умершему. Из сообщений летописей известно, что традиция оплакивания популярных князей уходит далеко в глубь веков. До нас не дошли аналогичные произведения, создававшиеся ранее начала XVI века, когда скончался Иван III. Такие песни - не только отображение скорби; они содержат почти всегда информацию о деяниях умершего или об исторической обстановке после его смерти. От обрядовых похоронных или поминальных причитаний эти песни значительно отличает то, что они исполнялись не от первого лица. Записано несколько песен этого жанра, в которых оплакивается не царь или император, а кто-нибудь из членов его семьи; есть и такие, где описан плач царицы или царевны. Обычай поэтического оплакивания умерших, сохранившийся в русской деревне кое-где до сих пор, в прошлом охватывал все без исключения сословия русского народа. Когда оплакивали исторического деятеля, посвященные этому песни напоминали о связанных с ним исторических событиях.
В меньшей степени сохранена была народным репертуаром прошлого столетия традиция песен-слав. О их распространенности в Древней Руси свидетельствуют былины, часто оканчивающиеся известием, что герою описанного в былине подвига или самому деянию поют славу (иногда это упоминание имеет иронический смысл - если речь идет о персонаже отрицательном). О пении славы князьям по случаю победы над иноземным войском или по иному поводу не раз сообщают летописи; сохранилось переложение на латинский язык отрывка одной из таких песен XII века. Но в устной передаче песни эти почти не дошли, если не считать относящееся уже к XVII столетию прославление князя Михаила Скопина-Шуйского, героя борьбы против иностранной интервенции в период Смуты. Однако сохранилась древнерусская запись прекрасной песни, прославляющей саму Русскую землю. Эта песня-слава бытовала, очевидно, некогда широко, отзвуки ее были обнаружены даже в записях XIX века. В народном репертуаре этого столетия есть песни-славы по адресу любимых народом военачальников, отличившихся во время Отечественной войны 1812 года. Здесь речь идет о пении славы в связи с конкретными историческими деяниями - так же как и в упомянутой песне о Михайле Скопине. Но все же примеры этого рода немногочисленны. Впрочем, не только концовки былин, но и сравнительные данные, относящиеся к народам, проходившим ту же стадию исторического развития, что и Киевская Русь, свидетельствуют, что в то время (и еще ранее) подобного рода песни имели широкое распространение. Это же можно сказать и о песнях хулительных, хотя прямых сведений о них мало. К песне-поношению явно восходит превосходная историческая баллада о Щелкане, возникновение которой относится к первой половине XIV столетия. Есть и более поздние рудименты таких произведений: песня XVI века о набеге крымского хана, а вероятно, и первоначальная версия песни о Кострюке, которая в ходе эволюции своей стала исторической балладой, а кое-где становилась даже былиной. Распространение хулительных песен относилось к весьма отдаленной поре, когда песенному поношению врага приписывалась магическая сила и считалось, что исполнение такой песни способно нанести противнику реальный вред. У некоторых народов было еще записано достаточно много подобных песен, свидетельствующих о стабильности упомянутого верования повсюду на ранних стадиях общественного сознания. Часть хулительных песен, будучи посвящена историческим лицам и соотнося поношения их с определенными историческими фактами, несомненно принадлежала к области исторического фольклора.
Исторические песни, слагавшиеся ранее XV века, в изустной передаче почти не сохранились ко времени научного записывания фольклора. Эпохальное событие XIV столетия - Куликовская битва и связанные с ней факты отображались и в песнях, и в героических сказаниях, литературные пересказы которых (а частично и записи), сделанные в XV-XVI веках, дошли в средневековых рукописях. Некоторые произведения успели зафиксировать и собиратели XIX века. Это сказание о подвигах Захария Тютчева, песня о том же, записанная в Сербии, духовный стих «Дмитровская суббота»; позднейшие переработки фольклорных отображений Куликовской битвы. Ранее существовавшие былины, посвященные разгрому вражеского нашествия, после Куликовской победы также были переработаны и стали своеобразным эпическим откликом на переломное событие русской истории. Но созданы новые былины не в Москве и не в Центральной России, а на Новгородской земле. Тому было две причины - Новгород, не подвергшийся татаро-монгольскому нашествию и сохранивший в полной мере традиции древнерусской культуры, остался хранителем эпического наследия Киевской Руси. Через два года после сражения на Куликовом поле ослабленная потерями Москва подверглась неожиданному нашествию войск Тохтамыша; город был сожжен, население вероломно перебито. Московский великий князь принужден был еще около ста лет платить дань Орде. Это не способствовало широкому бытованию здесь эпических песен, прославляющих победу.
Былины, ей посвященные, только отчасти переработали древнее наследие: в них нет упоминаний Дмитрия Донского, почти не встречаются имена его современников, а победу одерживают древние богатыри, освобождая от нашествия татар Киев, а не Москву, хотя тут же фигурируют Мамай как враг Русской земли и название Куликова поля. Такой отбор новых исторических реалий - следствие политической обстановки после Куликовской битвы. Давнее противостояние Новгорода и Москвы вскоре возобновилось, Дмитрий Донской совершил даже поход на Новгород через несколько лет после победы на Куликовом поле, одержанной с участием войска, присланного новгородцами. Такие взаимоотношения продолжались еще столетие - вплоть до подчинения Новгородской земли Иваном III в последней четверти XV века.
Длившийся два с половиной века гнет ордынского ига лишил актуальности исторические песни о событиях времен Киевской Руси - кроме тех, где шла речь о набегах степных кочевников. Посвященные этому исторические баллады дошли до собирателей фольклора как переработки песен той далекой эпохи, заменившие именем татар названия более давних врагов Руси. Некоторые же старинные исторические песни и сказания, бытовавшие в Новгородской земле в XIII-XIV веках, были здесь переработаны в былины, воспевавшие прошлое величие Русской земли и подвиги ее богатырей во времена Владимира Святого и Владимира Мономаха. В репертуаре новгородских сказителей сохранились и древнейшие былины, возникшие задолго до крещения Русской земли Владимиром Святым. Некоторые из них дожили здесь до времени научного собирания фольклора. Былины записаны не только на Европейском Севере России, подвластном некогда Великому Новгороду, но и в Сибири, куда устремлялись новгородские удальцы, составившие основной контингент здешних казаков, и в землях южнорусского казачества, пополнявшегося выходцами из Новгорода, страшно разоренного в конце XVI века опричниками Ивана IV, и в центральном Поволжье, куда выселил массу новгородцев Иван III. Есть предания о том, что по путям, проложенным новгородскими мореходами, может быть, еще в XIV-XV веках (когда в Арктике было потепление), после новгородского погрома Ивана IV группы жителей Новгородской земли Северным морским путем переселились в устье реки Индигирки, где их потомки живут до сих пор. Среди них были записаны самые архаичные редакции некоторых былин*.
* См.: Фольклор Русского Устья.-Л., 1986.-С. 218-246. 10
Если исторические песни Киевской Руси сохранились до недавнего времени почти исключительно в былинных переработках, то многие предания той поры, как уже сказано, были записаны летописцами. Поэтому тексты «Повести временных лет» - это сокровищница древнерусского фольклора. В науке высказывались даже мнения, что некоторые известия этой летописи представляют собой пересказы древних исторических песен. Но доказать такие предположения невозможно, и вряд ли они справедливы. Бесспорные примеры свидетельствуют, что прозаическая передача песни древнерусским писцом оставляла явные следы поэтического склада речи и песенные обороты. Такова «Повесть о гибели М. В. Скопина-Шуйского», включившая пересказ песни о нем; такова же одна из сибирских летописей, включившая пересказ песни о походе Ермака Тимофеевича. Рассказы «Повести временных лет», фольклорное происхождение которых несомненно, изложены так, как будто они передают рассказы очевидцев, хотя от самих событий до времени составления летописей, вошедших потом в «Повесть временных лет», прошло столетие и больше. Источником первых летописей была древняя разновидность исторических преданий, примеры которой сохранились и у других народов, а особенно подробно представлены в записях исландских родовых саг.
Главные черты таких преданий - стремление к максимальной правдивости, объективность изложения и отсутствие в нем каких-либо риторических украшений, патетики и т. п. В этом отношении такие предания - своего рода антиподы тех древних исторических песен, цель которых состояла именно в том, чтобы прославить, воспеть выдающиеся деяния современников. Некоторые предания, вошедшие в «Повесть временных лет», отчасти похожи на исторические легенды. Главное отличие легенды от предания в том, что основа ее воспринималась как нечто чудесное, хотя доверяли легенде так же, как и преданию.
Исторических легенд немало среди повествований о событиях более позднего времени, записанных не летописцами, а собирателями фольклора. Колдовские свойства приписывали не только Разину, но и некоторым «благородным разбойникам» более позднего времени - вплоть до XIX века. В основе таких легенд - представления, унаследованные от времен язычества. Христианские верования нашли выражение в легендах о святых и праведниках. Но - не только здесь, а и в песенном фольклоре. Илье Муромцу благодаря помощи Богородицы после молитвы к ней удается разорвать путы, которыми его связали враги; Дмитрию Донскому она предрекает близкую кончину; чудеса совершаются от мощей убитых князей Бориса и Глеба. И в прозаическом русском фольклоре, и в песенном отображение языческих верований отступает далеко не сразу после принятия христианства. Но христианские верования постепенно все более укореняются в народном сознании и все заметнее проявляются в устной поэзии - особенно после страшных испытаний татаро-монгольского погрома Русской земли и в период тяжкого ордынского владычества.
Историческая песня и исторический рассказ не разделены непроходимой стеной, поскольку одно иногда превращалось в другое. Но связь между ними можно усмотреть и в том, что есть исторические повествования, занимающие как бы промежуточное положение. Сюда относится, во-первых, довольно распространенный способ исполнения былин. Далеко не всюду былины пелись. Некоторые народные сказители именно сказывали былинный текст: в прозу они его не превращали, сохранялось очертание былинного стиха, а исполнялся он речитативом, слегка нараспев, с соблюдением ритма, но все же не как песня, а как сказ. Существует мнение, что такая манера произнесения героического эпоса является древнейшей, а собственно пение его появилось позже. Не берясь выносить окончательное суждение, так это или нет, напомню, что у ряда народов в эпических произведениях прозаические части текста перемежаются песенными или стиховыми соответственно давно установившейся традиции, а не вследствие частичного забывания.
Подобная форма могла существовать и у наших далеких предков. Во всяком случае, у русских существовали, наряду с историческими песнями разных жанров, произведения, которые нельзя назвать песней, но без натяжки не назовешь и преданием. Это героические сказания. В живом бытовании они почти не дожили до того времени, когда фольклор стал предметом научного записывания, но несомненно были распространены довольно широко в XIV-XV веках и ранее. Среди героических сказаний встречались истинные шедевры устной поэзии. Об этом свидетельствуют фрагменты их и переложения в некоторых памятниках древнерусской литературы. Поскольку дошли эти произведения именно в такой фиксации, часто оказывается возможным оспаривать их устное происхождение. Никто теперь не отрицает того, что «Слово о полку Игореве» очень многим обязано устной поэзии. Но степень его фольклорности разные исследователи трактуют по-разному. Некоторые из наших крупнейших филологов (академики Ф. Е. Корш, А. А. Шахматов и другие) высказывали мнение, что «Слово» - не литературное сочинение, а запись произведения устного*. Как мы помним, в самом его тексте это произведение называется то песнью, то повестью. Героическое сказание и есть нечто среднее между эмоционально приподнятой повестью и хвалебной песнью. Тому и другому соответствовали разные части текста таких сказаний. Это особенно заметно на примере цикла их, посвященного Куликовской битве. Записанное в XIX веке сказание о ней, имеющее заголовок «Про Мамая безбожного»,- уже результат опрощения и упрощения одного из произведений, созданных за четыре с половиной столетия до того. Средневековые фиксации сохранила включившая их «Повесть о Мамаевом побоище», где устно-поэтические тексты частью записаны, частью литературно пересказаны. Почти без изменений и лишь с небольшими добавками писцов такие сказания, возможно, переданы в разных редакциях «Задонщины». Но вопрос об этом памятнике - предмет давнего научного спора между теми, кто усматривает здесь фиксации произведений, подобных устному оригиналу «Слова о полку Игореве», и теми, кто убежден, что «Задонщина» - литературное подражание «Слову»**.
* Весной 1941 г. была даже успешно защищена докторская диссертация, посвященная доказательству этого. Но автор ее - известный фольклорист А. И. Никифоров - погиб от голода в осажденном Ленинграде, и труд его, занимающий более двух тысяч машинописных страниц, остается неизданным.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
